Железное Сердце
Шрифт:
– Хорошо, – сказала Эйла. – Когда мне ехать?
Джунн взглянула в окно, на восходящее солнце. Солнечный свет падал на пол через сверкающие жёлтым стёкла.
– Прямо сейчас.
* * *
В последний раз, когда она ехала в карете, то видела, как погибла Роуэн.
На этот раз её преследовали двоякие воспоминания: о Роуэн, покачивающейся и падающей под ударом меча, но также о Крайер. Воспоминания о Крайер живо накладывались на реальность, будто Крайер сидит на зелёном бархатном сиденье напротив Эйлы, смотрит в окно кареты, подперев подбородок рукой, один глаз у неё золотистый, а другой карий.
Снаружи карета была выкрашена в тусклый, обшарпанный чёрный цвет, чтобы не привлекать внимания, но внутри напоминала королевский дворец в миниатюре: белые стены, потолок с резьбой, инкрустированный драгоценными камнями, бархатные сиденья. Эйле казалось, что она едет внутри богато украшенного черепа.
Конечно, она путешествовала не одна. Помимо кучера, её сопровождало четверо личных стражниц королевы – женщины-автомы в тёмно-зелёной униформе и с бритыми головами, которые сидели в экипаже вместе с Эйлой, плюс ещё два гвардейца, которые ехали сзади, плюс два разведчика, которые ехали впереди. Прошло уже 3 дня пути, а варнцы никак себя не проявляли. Эйле никогда в жизни не было так скучно. Не в первый раз она пожалела, что не умеет читать и не захватила с собой стопку книг, чтобы чем-то заняться. Она могла только смотреть в окно кареты, как мир медленно проплывает мимо. Вначале всё вокруг было окрашено в золотистые тона: мили холмов, окружающих Тален. По мере того, как их отряд продвигался дальше на север, к границе Рабу и Варна, холмы становились более пологими, похожими на небольшие складки на земле, а жёлтая трава сменилась кустарниками и низкорослыми чахлыми деревцами, прорастающими, как репейники на шкуре животного. Небо стало бледнее, воздух холоднее. Дышать стало труднее.
Они ехали параллельно реке Мерра, направляясь в сторону озера Тея – одной из самых крупных точек въезда в Рабу. Вдоль варнской стороны границы было множество маленьких городков и деревень; со стороны Рабу – деревни и южные поместья. Чем дальше они отъезжали от Талена, тем сильнее нервничала Эйла, хотя королева настаивала, что это задание из лёгких, без риска. Заданий без риска не существует. И Эйла не могла перестать вспоминать, как Сторми отвёл её в сторону прямо перед отъездом, когда слуги королевы сложили в карету на неделю еды, сердечника, одежды, монет и даже вина.
– Будь осторожна, – сказал он с серьёзными глазами. Шрам бледнел в утреннем свете.
Эйла чуть было не съязвила: "Так твоя королева говорила, что беспокоиться не о чем", – но сдержалась.
– Я могу сама о себе позаботиться, брат, – сказала она.
– Просто... – он помотал головой, – пообещай мне, что воздержишься от безрассудных поступков. Пообещай, что не будешь без надобности выходить из кареты или бродить по деревням одна, – он коснулся её плеча. – Эти чудовища... Что бы ты ни воображала, чего бы ты ни ожидала, они в тысячу раз хуже. Пожалуйста, будь осторожна, Эйла. Пообещай мне.
– Я обещаю, Сторми, – сказала она ему.
Ближе к вечеру второго дня путешествия Эйла попросила у одной из стражниц бумагу и уголь. Она знала, что они взяли с собой и то, и другое на случай, если понадобится отправить послание королеве. Стражница бросила на неё пронзительный взгляд, словно пытаясь понять, какой гнусный план Эйла могла бы осуществить с помощью клочка пергамента и кусочка угля, но, очевидно, ничего не придумала, поэтому уступила просьбе Эйлы и даже вручила ей тонкий блокнот в кожаном переплёте вместо просто листа бумаги. Верно – стражницы опасались её не потому, что она человек, а потому что защищали королеву, и, согласно слухам, Эйла – жестокая беглянка. Это приятная перемена, когда тебе не доверяют не без причины.
Эйла свернулась калачиком у окна с раскрытым блокнотом на коленях. Сначала она практиковалась в написании известных ей букв и символов, выписывая различные комбинации концентрическими кругами, как она видела на двери алхимической библиотеки в королевском дворце. Через некоторое время уголь стал скользить по странице, выписывая не буквы, а... рисунки и узоры: вот линия горизонта, проведённая углём горизонтально, чтобы отделить небо и землю, крошечные отметки кустарников, покрывавших холмы, как споры, чёрные заросли деревьев и кустарника. Конечный результат получился неряшливым и детским, все линии шли вкривь и вкось; рука Эйлы не привыкла держать уголь; она не умела писать. Но это был узнаваемый рисунок её окружения.
Она открыла новую страницу и продолжила.
Она нарисовала Костяное дерево, насколько смогла вспомнить, солнечные яблоневые сады во дворце правителя, низкие пристройки, где жили и работали слуги. Она нарисовала цветы: цветущие яблони, солёную лаванду и розы. Она рисовала – и часы шли, как падают занавески, за которыми пурпурные сумерки. За окном кареты темнота поглотила кустарник, но Эйла продолжала рисовать, страница освещалась только фонарём, свисавшим с потолка кареты и испускавшим мерцающий жёлтый свет. К этому времени они уже приближались к первой пограничной деревне, небольшому аванпосту в паре миль от берега озера Тея. План состоял в том, чтобы остановиться там на ночь; постоялый двор для путешественников был идеальным местом, где можно подслушать шепотки со всех уголков Зуллы.
По мере того, как они поворачивали обратно к Мерре, низкорослые деревья становились всё выше, а расстояние между ними всё меньше, пока они не оказались на ухабистой грязной дороге через то, что с большой натяжкой можно было бы назвать лесом, густой зеленью, окаймлявшей оба берега реки. Эйла нарисовала реку, мысленно представляя карту Зуллы и пытаясь правильно изобразить все изгибы. Истоки находились на Крайнем Севере и наполнялись во время таяния снегов. Затем река прорывалась через сердце Зуллы, впадала в озеро Тея и продолжала спускаться в Варн, впадая, наконец, Стеорранское море… Эйла опустила глаза, чтобы посмотреть на свой собственный рисунок, и попыталась точно определить, где она сейчас находится. Насколько близко они к реке? Она напрягла слух, прислушиваясь к журчанию воды, лягушкам на берегу, которые пели даже зимой…
– Разворачивайтесь!
Уголёк скользнул по странице – грубый чёрный шрам. Все четверо стражниц напряглись, руки метнулись к оружию.
– Разворачивайтесь! – снова раздался голос разведчика, и со щелчком кнута карета, содрогнувшись, остановилась.
– Но! Но! – крикнул разведчик снаружи, откуда-то из темноты. – Едем назад... Впереди разбойники... прямо у реки... они заметили кар...
Свистящий звук, странный щелчок, бессловесный крик боли.
Затем звук, который издаёт труп, свалившийся с лошади.
Одна из стражниц выругалась и столкнула Эйлу на пол кареты, подальше от открытого окна. Эйла слышала, как кучер кричит и щёлкает кнутом снова и снова, пытаясь заставить лошадей тронуться с места, но было слишком поздно. Через несколько секунд крики кучера резко оборвались, сменившись ржанием перепуганных лошадей. Стражница, толкнувшая Эйлу, снова выругалась, на этот раз громче, и направилась к двери, едва не наступив сапогом Эйле на нос.
– Я отгоню их, – рявкнула стражница остальным троим. – Защитите подопечную королевы!
И она выскочила в темноту, захлопнув за собой дверцу экипажа.
Эйла лежала на полу кареты, оцепенев. Всего несколько недель назад она была в такой же ситуации – запертая в карете, окружённая со всех сторон разъярённой толпой, беспомощная посреди драки. В тот день она была слишком напугана, чтобы что-либо предпринять. Она видела гибель Роуэн из-за оконного стекла. "Такого больше не повторится," – подумала она сейчас, когда глаза видели только сапоги стражниц, а сердце стучало в ушах. Сегодня вечером она не станет загнанной в угол лисой. Она не будет сидеть на месте и паниковать. Ей нужно подумать.