Чтение онлайн

Итамар подошел к ней, отряхнулся. Ника сняла забрызганные солнечные очки, слизнула с губ соленые капли.

– Как было?

– Отлично! Там была вот такущая гигантская серая мурена! И полным-полно всяких ядовитых скорпен! Никуш, потрясно, просто потрясно! Только согреюсь, и вместе обратно!

– Ух ты! – она мягко засмеялась. – Мурены и ядовитые гады! Почти уговорил!

Он плюхнулся на полотенце рядом с ней, его лицо оказалось так близко, что Нике приходилось переводить взгляд с одного его зрачка на другой, и в каждом светило солнце и плескалось море. Принялся восторженно рассказывать об увиденных рыбах и подводных чудесах, прижался к ней мокрым, холодным, лягушачьим боком.

– Грейся об меня. Ты там совсем закоченел.

Кожа Итамара на ощупь была мраморной, на вид – карамельной, какой бывает только загорелая кожа блондинов, пахла ванилью, и на вкус походила на любимое мороженое Ники – карамель с солью. Его ледяные руки тут же очутились на ее раскаленной спине, на груди, на бедрах, она взвизгнула, отпихнула его. Он виновато оглянулся, не унывая, продолжил болтать:

– Тут еще что! А вот чуть дальше, в Дахабе, в Нувейбе, в Шарм-эль-Шейхе, там знаешь какие рифы! Мне хотелось бы везде понырять с тобой.

– Мои родители провели свой медовый месяц в Синае. – Тут же смутилась и затараторила дальше, чтобы он не принял ее рассказ за матримониальный намек: – Тогда Синай был нашим, и там было совершенно безопасно. Почти весь пляж был диким. Мам-пап ночевали на берегу в палатке, а питались бедуинскими питами из ооновской муки напополам с песком. А теперь в Синае джихадисты из этого Исламского государства, с них станется и ныряльщикам головы отрубать.

– Фанатики Средневековья.

– Заветы пророка отменить невозможно, особенно когда у правоверных в результате всех переворотов и войн ничего, кроме них, не осталось. Истинному суннитскому халифату заповедано жить по законам шариата: христиан можно терпеть только униженных и покоренных, земли ислама следует освобождать, головы и руки отрубать, а шиитов и прочих «апостатов», благоговейно возблагодарив Аллаха, – уничтожать.

– Шииты тоже хороши – иранцы в войне с Ираком своим же иранским детям надевали на шеи пластмассовые «ключи в рай» и гнали их по минным полям. А как только в Ираке за американцами прикрылась дверь, там появились шиитские отряды смерти.

– А что ты хочешь от шиитов? Они тоже крепки в своей вере. Все униженные народы верят в апокалипсис, единственное, что сулит торжество. У евреев тоже после разрушения храма все надежды только на него оставались. Это победоносный Запад малодушно предпочел апокалипсису терпимость. А сам при этом внес лепту в ужасы Ближнего Востока: мало того, что крестоносцы-американцы поощряли талибанов и разворошили осиное гнездо Ирака, так еще эти западные туристы-гяуры успели изгадить гостиницами и курортами лучшую часть Дар аль-Ислама – заповедник Синая!

– Это все не смешно. Наш апокалипсис случился. И Синай много больше, чем «заповедник». Ты даже не представляешь, что такое этот полуостров с геополитической точки зрения, – Итамар объяснял с забавной важностью, ему явно было приятно понимать в чем-то больше Ники. – Если бы не пространство Синая в Шестидневную и в войне Судного дня, неизвестно, что с нами сталось бы. – Перевернулся на спину, уставился с тоской в кобальтовое небо, пожаловался: – Раньше все было проще. Шарон в моем возрасте уже своей знаменитой дивизией командовал.

Она приподнялась на локтях, посмотрела на него сверху вниз. Эти непомерные амбиции одновременно умиляли и смешили. Какой же он еще мальчишка, если расстраивается, что в двадцать восемь лет все еще не начальник генштаба?!

– А Александр Македонский в твоем возрасте уже полмира завоевал. И Наполеон к твоим годам уже наверняка каким-нибудь там первым консулом стал!

Сразу пожалела, что не удержала женский скепсис, эту насмешку изверившегося опыта над максимализмом юности. Он нахмурился:

– Конечно, у тебя все герои в двенадцатом веке закончились!

Ну вот! Уж лучше бы она ему демонстрировала каталог свадебных платьев!

– Вовсе нет. У нас друг семьи, израильский штурман, в сирийском плену несколько лет пробыл.

– И как ему?

– Не понравилось. Ему слух побоями повредили. Но он всегда был уверен, что его освободят. Сирийцы угрожали: живым ты отсюда не выйдешь, а он отвечал: это не от вас зависит. Наверное, иначе это не вытерпеть.

– Лучше сразу погибнуть.

– Рыцари тоже так считали. Но судьбу не выбираешь. Жослену де Куртене Нуреддин выколет глаза и заточит на десять лет, до самой смерти. А потом его место займет Рейнальд Шатильонский. Этот вообще рекорд поставит: шестнадцать лет в цепях просидит.

Итамар поморщился:

– Может, хорошо, что никто не знает своего будущего.

Он замолчал, и Ника попыталась пошутить:

– Кстати, уж если ты ищешь «жизнь с кого бы», так Юлий Цезарь тоже у пиратов в плену был, и ему тоже долго не удавалось стать великим. А потом ка-а-а-к усмирил всю Галлию!

Потянулась потрепать Итамара по волосам, но он поймал ее руку в воздухе и отвел, не позволил перевести насмешку в шутку. Надулся, сел к ней спиной. От вида темной впадинки на шее у коротко стриженного затылка в горле вспух ком. Вскочил, не оборачиваясь на обидчицу, подошел к борту яхты и, спружинив, красивой ласточкой унесся за борт.

Ника уткнулась лицом в сгиб локтя. Может, это не он так отчаянно, смешно, нелепо молод, а она безнадежно стара для него.

Раймонд любовался первыми шагами своего первенца, когда Констанция сказала:

– Вовремя наш Бо научился ходить, потому что очень скоро я не смогу больше поднять его на руки.

Раймонд кинул на нее вопрошающий взгляд, прочитал ответ на счастливом, смущенном лице жены, подхватил и, по своему обыкновению, собрался кружить, но остановился в испуге, осторожно опустил, оглядел ее стан:

– Хорошая моя! Когда же?

После вычисления точной даты она осмелилась предложить:

– Супруг мой, мудро было бы заставить Мануила прийти нам на помощь, хватит Византии издалека любоваться, как мы изнемогаем.

– Спасаться от Имадеддина под крылом Византии – это как головную боль белладонной лечить.

– У нас не голова болит, у нас Имадеддин уже руку отрубил и на голову нацелился. В малых дозах и яд может быть лекарством.

Князь колебался, и она добавила:

– На одно колено встать – нет позора. Условия договора будут не в пример выгодней, если ты добровольно прибудешь в Константинополь, а не станешь дожидаться, пока Мануил сам сюда нагрянет воспользоваться нашей крайностью.