Чтение онлайн

Мужья слушаются разумных, любящих и плодовитых жен. Едва возобновилась весенняя навигация, Раймонд отправился в Константинополь замиряться с Византией, просить ромеев о действенной помощи.

Унижения начались, едва князь сошел с борта триремы в бухте Золотого Рога. Мануил на его послания не отвечал и к себе не допускал. Похоже, напрасно Пуатье так смело сунул собственную голову в логово автократора, но терять было нечего: не имея лучшего занятия, Раймонд шатался со своими спутниками по городу, сопровождаемый лазутчиками и доносчиками василевса.

Имперский город потрясал невообразимыми размерами, богатством, а пуще всего – невиданным умением греческого зодчества. Акведуки, городские стены, гавань и дворцы выглядели возведенными не мелким местным народцем, не вздорными греками, которые сутяжничали в Иерусалиме с франками за святые места, а невиданными, таинственно сгинувшими гигантами. От паломников и торговцев франки уже были наслышаны о величии собора Святой Софии, поэтому, когда князь со свитой впервые вошли внутрь и узрели знаменитый купол, они даже слегка разочаровались: свод хоть и был изрядным, но во Франции Пуатье случалось видать не меньше. Однако, сделав пару шагов вперед, Раймонд обнаружил, что сей купол был лишь боковым полукуполом. Вслед за ним появился следующий, гораздо больший. Но Томас, бывавший в Иерусалиме, пренебрежительно заметил:

– Да и этот не величавее того, что над храмом Воскресения Христова.

Но когда франки прошли еще немного внутрь собора, перед ними открылся центральный купол, оказавшийся необозримым, как вся небесная сфера, и словно паривший в воздухе. По его безмерному пространству разносилось дивное пение ангелов.

– Тьфу, князь, – Юмбер де Брассон перекрестился, стряхивая наваждение. – Какие же это ангелы? То кастраты отвратные!

– Схизматики и крамольники, но почему-то и терновый венец, и плащаница, и накидка Богоматери у них, и так много богатств и умений попало в их недостойные руки!

– Ну, Животворящий Крест мы у них все-таки отобрали, – порадовался Бертран.

Но все остальное забрать не представлялось возможным. Богатства Византии ошеломляли даже привычных к восточной роскоши и к изобилию собственного базара антиохийцев. Прогуливаясь от Большого дворца до форума Константина, рыцарь и его ватага двигались сквозь нескончаемый золотой рынок. Столы менял, лавки, переходы, подоконники были сплошь завалены несчитаными золотыми слитками, беспечно разбросанными монетами и грудами украшений. Неудивительно, что при виде такого дьявольского искуса бедняга Годефруа вдруг дико захохотал, бросился к ближайшему прилавку и попытался быстро сгрести в дорожный мешок груду безантов, драхм и динаров. По греческой вине несчастный двинулся рассудком, и справиться с ним удалось только при помощи невесть откуда мгновенно появившегося отряда скутатов.

– Удружил наш поганец Годефруа, – у князя пропала охота таскаться по городу и дивиться, как деревенскому простаку, впервые попавшему во дворец. – Говорят, где-то на севере Европы есть народы, которые живут охотой в лесах, одеваются в шкуры, едят сырое мясо и молятся дубам. Вот примерно такими мы видимся ромеям.

– Ну, мы-то как раз молимся кому и как надо, – гордо отметил Томас Грамон важнейшее преимущество франков.

Но взгляд Раймонда упал на крепостные стены Константинополя, способные устоять перед любым землетрясением, и невольно подумалось, что это преимущество, пожалуй, единственное, и мало в нем толку, если вознесенные кому и как надо молитвы никто не слышит.

С каждым днем томительного, бессильного ожидания императорского приглашения Пуатье невольно терял последнюю уверенность. Мануила, невзрачного и темноликого, как и отец, греки называли «о Мегас» – Великим, а лебезили и преклонялись перед своим автократором так, словно он был не смертным, грешным человеком, а богом языческим. И вся безукоризненная учтивость этих высокомерных ромеев не скрывала, что последний архонт Мануила брезговал им, праведным христианином, князем Антиохийским и сыном герцога Аквитанского!

Когда василевс наконец-то прислал условия для замирения, Раймонд уже прочувствовал на собственной шкуре, как именно удалось Алексею Комнину полвека назад вынудить суровых крестоносцев на их пути в Святую землю принести ему вассальные присяги.

Пуатье, конечно, еще в Антиохии понимал, что без оммажа не обойдется, но помимо признания себя сувереном Мануил потребовал, чтобы князь попросил прощения у покойного Иоанна на его могиле, а также поклялся восстановить на антиохийском патриаршем престоле греческого ставленника. Каждое требование драгоман предварял таким бесконечным перечислением всех императорских титулов и атрибутов, что изнемогший Раймонд взмолился избавить его от лишних славословий, ибо Господь Бог, создавая день, не позаботился сделать его столь долгим, чтобы в него могли вместиться все перлы греческого красноречия.

– Перед мертвым покаяться нет позора, – соображали вечером княжьи советчики за полупустым бочонком анисовой, медово-тимьянной коварной водки. – А с греческим патриархом дело можно долго тянуть, к тому же от такой клятвы папа римский непременно разрешит.

Понтифик грозил отлучением каждому, кто признает греческих патриархов, но отсюда, из Византии, Рим казался несравнимо дальше, чем из Антиохии.

– А куда деваться-то? – понурил шальную голову Юмбер, обреченно допивая пятый кубок. – Мы в этом Константинополе беззащитны, как монашка в военной ставке.

Каждую ночь оруженосец проводил в самых злачных местах греческой столицы, но какой спрос с повесы, беззащитного перед соблазнами чужого города, как монашка перед ратниками?

Скрипя зубами, Раймонд выполнил все условия Мануила. На князя тут же посыпались блага, почести и развлечения. Его поселили во дворце на берегу Босфора, в бесконечных анфиладах из белого и чистого, как хрусталь, мрамора. Стены покоев были сплошь увешены гобеленами, искусными, как картины, и все залы обставлены инкрустированной перламутром мебелью, причем не одними скамьями, кроватями, столами и сундуками, но и какими-то совершенно излишними поставцами, мягкими, застеленными шкурами ягуаров и зебр диванами, столиками, шкапами, буфетами, горками, комодами и полками, заваленными, в свою очередь, такими же красивыми, бесценными и избыточными безделушками. С Годефруа приходилось глаз не спускать. Все это великолепие освещалось лампами, усыпанными топазами, аметистами и изумрудами, удивительно преломлявшими и отражавшими свет. Портики с колоннадами из яшмы и порфира выводили на гигантские террасы, откуда открывались дивные виды моря и залива Золотой Рог. Дворец окружал парк с диковинными деревьями, на их ветвях пели неживые птицы, изготовленные руками умелых мастеров.

Антиохийцев завалили приглашениями: каждый день императорский двор развлекался непременными скачками на ипподроме, гонками колесниц, охотой на специально разведенных в императорских угодьях невиданных зверей, состязаниями в сложных играх, декламированием поэзии, выступлениями жонглеров, гимнастов и танцовщиц. Сам Мануил старательно тщился уподобиться латинским рыцарям – даже лично участвовал в турнирах, как будто размахивание затупленным мечом может сделать истинным героем кесаря-еретика, не поддерживающего святое дело франков! Войны и трудности антиохийцев от Константинополя были дальше, чем заботы нищего от забав императора. Пока франки в Леванте изнемогали, изнеженные ромеи играли в шахматы, дегустировали вина или верхом на лошадях гоняли мяч ракетками. На окраинах византийских земель даже греков тревожили враги, но до константинопольского сердца империи не доносилось эхо пограничных боев. Ромеев полностью устраивало, чтобы паписты с сарацинами до бесконечности истощали друг друга в сирийской глуши.

День шел за днем, Раймонд покорно делал ставки на заездах, хлопал на представлениях, объедался на пирах, парился в термах, пьянствовал в сомнительном обществе тщательно одетых, надушенных и завитых мужчин и раздетых женщин, все это время терпеливо ожидая подписания союзного договора. Но от Мануила поступали только любезные и неопределенные посулы.

С каждым днем тело Пуатье теряло силу, ум – разумение, характер – твердость, а княжеское достоинство – честь. Среди этих женственных греков сам превращаешься в бабу. Грызла тревога о происходящем в Леванте. Письма Констанции доходили с запозданием. В них княгиня сообщала, что благополучно разрешилась от бремени здоровой девочкой, которую окрестили Марией, и, вместо того чтобы в подробностях описывать происходящее в княжестве и Сирии, интересовалась почему-то внешним обликом Мануила, его невестой Бертой Зальцбах и дотошно выспрашивала, как князь проводит свой досуг. Впрочем, Раймонд не винил супругу в своем напрасном унижении, потому что тот, кто слушается негодного совета, виноват не меньше, чем тот, кто подобные советы раздает.