Чтение онлайн

— Да! — расслабленно отозвался Он. — Как это правильно!

И подумал, что согласен полностью и безоговорочно, что это и есть то, к чему Он стремился — мудрость и знания.

Старик вдруг заглянул в глаза:

— Э… брат, да ты, кажется, ничего не сообразил? Разжалобить он хотел, всего-навсего. А потом… Теперь они точно отстанут… — Старик казался довольным, как насосавшийся паук, и погрозил второму, оставшемуся. — Вот такие пироги с котятами, — добавил он, и прикончил наконец свою бутылку. — Они нам еще в ножки поклонятся…

Как же, подумал Он, держи карман шире. Не ты первый, не ты последний суешь голову в ловушку, и я вместе с тобой.

Место справа от зеркала уже было гладким и чистым, как хорошо залеченный шрам, а от великана под стеной осталась груда тряпья.

***

Из углов выплывали разноцветные шары, строили рожицы, кривлялись, лопались, пропадали или расплывались лиловыми пятнами на стенах.

Пахло маслом, железом и крысами.

— Машка… Машка… — подзывал одну Падамелон, держа в ладони кусочки мяса.

Но крыса была старой, опытной и не шла, а, только попискивая, выглядывала из-под труб, и тогда Африканец открывал глаза и следил за ней.

— Самая всамделишная, не поддельная, — объяснял ему Падамелон.

Крыса тоже пугалась шаров. Впрочем, в равной степени ее пугало любое движение, и она не делала различия между реальным и выдуманным.

В коридоре, за дверью, тоже кто-то был — большой, грузный, но не опасный, перебиваемый лишь запахом кладовой, из которой несло ветчиной, сыром, кислым хлебом. Но то за дверью было почти живое и постанывало, как большое, сильное тело, и даже пробовало шевелиться, и тогда пол мелко дрожал — «Мандарин», одним словом. Тогда шары влетали чаще и уже не строили рожицы, а беспокойно тыкались в стены, как слепые щенки, и стекали, как воск со свечей.

Африканец сунул морду в хвост и уснул.

Они вышли в темноте. Город лежал за лесом, как притаившийся зверь.

— Только для осушения… — Падамелон сжимал неизменную бутылку. — Только ради сохранения жизни… Пей!..

Он протащились мимо железного хлама в коридоре, мимо пустых бочек и контейнеров с едой.

Вслед из-за глухой двери что-то вздохнуло.

— Покончим! — гремел Падамелон. — Одним махом. Тебе, дорогой, — Падамелон похлопал по стене. — Тебе! С-с-с! Тайна! Никто! Ни сном, ни духом…

Глаза у Падамелона были до странности трезвы, словно они вдвоем за час до этого не прикончили по бутылке горючей жидкости и не вели, поглядывая в угол под стену, пустые разговоры.

Болела голова, болело тело, свинцовый язык с трудом ворочался во рту.

Падамелон твердил:

— Да ненастоящие они. Ненастоящие. Даже не гниют. Запаха ведь нет… — И радостно запихивал в таз выползающую руку.

— Тогда откуда? — упрямо спрашивал Он и уже знал, что Падамелон-Теоретик нормальным языком ничего объяснить не может, не умеет. Но выдумывал такие словечки, которые тут же забывались, рисовал схемы и диаграммы, и вообще оказалось, что он, Падамелон, малость помешанный, ну и что, и что знает кучу того, о чем приходилось читать лишь в популярной литературе, когда ты, например, едешь в поезде и скуки ради выбираешь самую толстую и самую нудную книгу, чтобы только не глядеть от тоски в окно, заваливаешься на вторую полку и через пару страниц засыпаешь.

— Ну ты даешь! — твердил Он упрямо. — Смотри, даже псу противно.

Но Падамелон, не обращал на его слова внимания:

— Тихо, тихо ползли, улитка, по склону Фудзи, вверх, до самых высот! — Что это? — спрашивал он.

— Книга…

— Вредная! — делал заключение Старик. — Это те, которые вот там живут и иногда сюда забредают… Я начинал еще с Джеймсом Чэдвиком, — произносил он важно, — и был знаком с великим Резерфордом по Кембриджу. Я был специалистом по кваркам. Их существует целых шесть ароматов, и все разного цвета, ну да, впрочем, это неважно, потому что все интересное уже открыто в течение одной жизни, а потом наступает такое состояние, которое называется компрессией, — сколько не жмешь, давление возрастает, а результатов нет.

— По каким кваркам? — спрашивал Он.

Булькала жидкость. Рука из-под клеенки подавала какие-то знаки.

— Автор знаменитой формулы 414, - вдруг объяснял Падамелон. — Ось Вульфа!

Все неудачники находят оправдания собственным слабостям…

— Иди ты… — отвечал Он, — это ж было черти когда…

— А… вот именно, — важно соглашался Падамелон. — Но вот дожил и горжусь…

— Чем же? — спрашивал Он.

— Вот этим. — И стучал костяшками пальцев по лбу. — Кончилась наша песенка. Скрутится планетка, — и показывал кому-то кукиш, — вот так…

— Кто тебе сказал? — удивлялся Он.

— И так ясно, — отвечал Падамелон. — Чего рассуждать, перегруппируется и скрутится. Для нас времени совсем мало осталось.

— Куда ему деваться! — не верил Он.

Теперь они стояли снаружи, и морозистый воздух сгонял хмель.

Перила перед входом оказались смятыми, словно кто-то, не дождавшись, с досады ухнул ломиком, и железо закрутилось латинской буквой U.

Мне же идти надо, пьяно подумал Он, какого черта…

Вглубь просеки убегала свежевытоптанная тропинка, по которой ходят след в след, но все равно было ясно, — пробежала целая толпа, и оттуда в освещенный круг вопреки логике, привычной реальности, вдруг вплыл черный вопросительный знак и бесшумно растаял в воздухе — словно стек по невидимой поверхности.

— Не смотри… не смотри… — посоветовал Падамелон, перекрестился и запел козлиным голосом: "Отныне и присно-о… и вовеки веков-в…", подмигнул совершенно ясным глазом, и они побежали.

Африканец бодро подпрыгивал сбоку. Падамелон по-козлиному пел псалмы и вскидывал ноги, как засидевшийся заяц. Поверх шарахалась луна и голые кроны деревьев. В глубине, за сугробами, дергались призрачные тени. Ветки акаций цеплялись за одежду. Колко и больно хватался мороз, и они с Африканцем едва успевал за юрким Падамелоном. Потом внезапно все втроем вывалились на опушку и остановились. Светало. Дальше, за кромкой леса, начинался город. Порывы ветра доносили запахи стылого камня и давнишней гари.

Не любил Он эти города, хотя, говорят, кто-то и приспособился к жизни в них — вырастил в себе страх, поклонялся и верил ему — с лицами напереворот, с языками до плеч, с головами набекрень. Глупые, сытые, животные по сути, по природе.

Где-то за горизонтом вспучилось розовое марево и загрохотало.

Падамелон, кряхтя, сделал глоток и сунул в руки, что означало одно — "Пей!": "Теперь нас никто не охраняет". Где-то в складках разодранного бушлата булькал предусмотрительный запас.

— Ни к чему не прикасайся, ни к плохому, ни к хорошему, ни в душе, ни в мыслях, а главное — не думай! — твердил он, а то куда-нибудь врубишься, и тогда все — хана! Напейся и забудь! И никаких книжек, выкинь из головы! Только смотри и запоминай! Собачки — самые безвредные…