Чтение онлайн

Если бы всего лишь года три-четыре назад меня, нагловатого тридцатипятилетнего киношника, чье имя время от времени мелькало в газетах, спросили бы: что конкретно толкает тебя бросить благополучную жизнь и все связанные с ней, может, и не очень значительные, но такие приятные привилегии: смотреть западные, не доступные для "простых смертных" фильмы, ездить в не доступную для прочих заграницу, регулярно получать зарплату, появляясь на работе лишь иногда, уютную квартиру, купленную по льготной цене в писательском кооперативе -- за тысячу двести рублей (за тысячу долларов!); оторвать от сердца могилы матери и вырастившей меня няньки; родных, друзей, отца -- я ответил бы: вот эта красная лампочка, эта радиостанция, которая, я знал, где-то там, в далекой Америке, есть.

В этом странном, наверное, для западного человека побуждении не было, между тем, ничего личного, присущего именно мне. Миллионы других людей: умных и глупых, неудачников и баловней судьбы, копошившихся вместе со мной в той, советской жизни, тосковали и тоскуют о том, чтобы любой ценой, любым путем -- используя туристскую путевку, гастроль, спортивные соревнования, израильскую визу, а то и ночью, под пулями, под колючей проволокой, в резиновой лодке, с аквалангом, совершенно не задумываясь о том, что ждет впереди -- лишь бы о т т у д а вырваться!.. Вот и меня постоянно, годами жгла мысль, что когда-нибудь я окажусь перед этим микрофоном и получу возможность говорить правду людям, поколениям которых ежедневно вдалбливалась в головы злокачественная ложь. И потому я не задумывался над тем, сколько денег мне будут платить и выгадаю я или прогадаю, "изменив судьбу". 5.

Денег же, которые я зарабатывал на радиостанции, нам вполне хватало. Мы с женой ни в чем себе не отказывали; сын учился в прекрасной частной школе, за которую мы не платили ни копейки; потом он поступил в колледж, и, хотя у меня не было ни знакомств, ни связей, сын не только учился бесплатно, но еще получал в колледже деньги на учебники и прочие расходы.

Мой отец, которому я подробно писал о нашей жизни в Америке, с некоторыми затруднениями, но все-таки переводил мои письма на советский образ мышления. Так, например, он не удивлялся, что студенту платят стипендию. Однако, когда я написал ему, что мать моей'жены, которая эмигрировала вместе с нами, получает пенсию и снимает отдельную квартиру, папа рассердился и в ответном письме прикрикнул на меня из-за океана: дескать, ври, да не завирайся! Как могла твоя теща получить в Америке пенсию, если не работала там ни единого часу?! Впрочем, я и сам иной раз задумывался: в самом деле, а как это так?.. 6.

Но однажды к нам в дверь постучалась совсем другая Америка: у меня заболел зуб.

И опять через весь Нью-Йорк в метро, а потом на автобусе я отправился на пятачок, где среди сверкания прожекторных ламп и шкафов с инструментами царил дантист, который с акцентом, с трудом, но еще говорил по-русски. Услышав мою безупречно чистую речь, он попросил меня заплатить вперед за осмотр и рентген, а затем вынес приговор: удалить восемь зубов и поставить два моста.

– - А почему это, если болит один зуб, -- вскинулся я, -- нужно удалять восемь?!

– - Потому что они мертвы, -- скорбно сказал дантист.

– - Но у меня никогда не болели зубы...

– - Это беда всех эмигрантов. Перемена образа жизни, пищи, воды -стресс...

Научная дискуссия кончилась.

– - А сколько все это будет стоить? Щелкнул выключатель, и яркий свет, бивший мне в лицо, погас.

– - Четыре тысячи восемьсот пятьдесят долларов, -- отчеканил дантист, и в глазах у меня потемнело. Я как-то, знаете, не привык еще оперировать -тысячами. Ни в один из месяцев, что я прожил в эмиграции, мой заработок не поднимался до суммы в тысячу долларов.

– - Доктор, вас устроит, если я внесу, скажем, пятьсот долларов, а остаток буду выплачивать сотни по три в месяц? Дантист обиделся:

– - Разве я требую у вас всю сумму сразу? Разумеется, я могу подождать: месяц, два. Но я не могу ждать год! 7.

По дороге домой на углу Кони-Айленд и Брайтон-Бич авеню под цветастым зонтом, водруженным на новенькую тележку, я увидел будущего миллионера. Он торговал сосисками.

– - Ну, как делишки?
– - спросил я.

– - Хорошо, -- сказал Миша и добавил: -- стыд, Володя, я потерял в Америке уже на другой день! (В Союзе он как-никак числился инженером).

Миша угостил меня горячей сосиской, открыл баночку кока-колы и вдруг спросил:

– - Хочешь начать со мной бизнес?

– - Смотря какой, -- солидно ответил я.

Миша глядел на меня в упор, и я понял, что сейчас он скажет что-то ужасное... Но Миша сопел и молчал. Он запустил руку глубоко в карман своих широченных, советского производства штанов, долго шарил там (видимо, колебался: открываться ли?) и, наконец, решившись, шваркнул о никелированный прилавок тележки желтым, размером с долларовую монетку, кругляшом. На лицевой стороне его я увидел рельефно отчеканенную голову статуи Свободы:

– - Володя, мы будем штамповать эту б....!

Он побледнел: в глазах полыхало безумство:

– - Это чистое золото!

– - Миша, -- с тоской сказал я.
– - Ну, подумай сам: зачем я тебе нужен? В золоте я ничего не смыслю, денег у меня нет.

– - Я знаю, знаю, -- зашептал Миша.
– - Но, Володя, у тебя есть -- язык!

– - Какой "язык"? Я же говорю по-английски в сто раз хуже, чем ты на идиш.

– - При чем тут "ты -- хуже, я -- лучше"?
– - Миша нервничал и сердился: -- Неужели у тебя совсем нет этой жилки? Ты же даже меня не выслушал!

Миша перевернул кругляш, оборотная сторона которого оказалась гладкой, и объяснил, что я держу в своих руках "памятную медаль", которую нам предстоит продавать счастливым родителям новорожденных американцев. Если на гладкой стороне выгравировать имя и дату рождения младенца -- какой отец, какая мать устоят перед соблазном иметь на всю жизнь "память"? А сколько детей рождается в Нью-Йорке! И Нью-Йорк это только начало. Короче, он, Миша, берет на себя раввинов и еврейские родильные центры, а мне предстоит действовать в англоязычных сферах: вербовать католических, протестантских и прочих гойских священников, которые, используя свой авторитет, будут активно способствовать сбыту медалей...

– - Но с какой стати они станут нам помогать?
– - удивился я и почувствовал, какую боль способна причинить моя вульгарная наивность:

– - Во-ло-дя, они же будут падать в долю!.. 8.

Почему-то именно в эти дни, когда я старался как можно реже открывать обезображенный рот, когда после продолжительных переговоров дантист удалил-таки мне зубы, пообещав, что, едва подзаживет десна, он бесплатно вставит временные мосты -- у меня впервые зародилось сомнение в добросовестности свободной американской печати... Случилось это в приятный послеобеденный час, когда с океана уже потянуло прохладой, и я, развалившись в кресле, углубился в "Нью-Йорк Пост". Читать газету мне было трудно, но тут я как-то очень уж бойко одолел длинную статью о безработице. Незнакомые слова в статье на эту тему встречались редко, поскольку все вокруг: и пассажиры в метро, и соседи по дому, и телевизионные дикторы, и сенаторы, и сам Президент взахлеб говорили о безработице...

После еды меня клонило в сон, и, чтобы продлить ежедневный урок чтения, я стал просматривать самое легкое -- объявления:

"ТРЕБУЮТСЯ ФИНАНСОВЫЕ КОНСУЛЬТАНТЫ, ПРОГРАММИСТЫ, МЕНЕДЖЕРЫ, ДЕТЕКТИВЫ, ТЕЛОХРАНИТЕЛИ"...

Почему же в каждом бюро, где выдают пособие, стоят в очередях сотни безработных?

"ТРЕБУЮТСЯ ПОВАРА, ОФИЦИАНТЫ, РАССЫЛЬНЫЕ, ЮВЕЛИРЫ, ПАРИКМАХЕРЫ, ЭНЕРГИЧНЫЕ ЛИЧНОСТИ"...

За каждое объявление заплачены деньги. С какой же стати работодатели выбрасывают свои доллары на ветер вместо того, чтобы позвонить в бюро, где, конечно же, есть картотека, и попросить прислать безработного парикмахера или "энергичную личность"? Очевидно, я не понимал чего-то важного и потому приказал себе не занимать мысли решением государственных дел, а подумать о чем-нибудь земном, например, о том, как бы подработать на стороне четыре тысячи и поскорей заменить "временные зубы" -- на "настоящие"... Но не тут-то было: едва я стал просматривать объявления целенаправленно, выяснилось, что подыскать для себя самый скромный приработок намного трудней, чем решить проблему безработицы в масштабах страны.