Жемчужина
Шрифт:
Даже салиматы побаивались приближаться к плавучим островам, чем нередко пользовалась рыба. Скопления рыб притягивали хищника, но, стоило появиться в воде его темной громаде, как косяки поднимались к самым нитям или даже заходили в них — под надежную защиту. Правда, эта защита помогала только тем, кто выработал невосприимчивость к яду — Хозяева островов не особенно разбирались, кого жалить.
В общем, о плавучих островах я знал достаточно, но в землях под тенью Башен — не одно море, и в каждом из них водятся свои колонии. Не могу же я проверить их все.
И мне нужно где-то жить. Годы изгнания научили меня многому, и, в первую очередь, истине: лучше иметь свой дом. Надежный, никому не известный, удобный. С доступом к пище и воде. С возможностью, в случае чего, бежать незаметно. Убежище.
Когда мы в последний раз шли по коридору, Дсеба говорил о тайнике на восточном берегу Мессемского моря. Рядом с каким-то храмом… Нет, с руинами храма… Да! Храм Милостивого, посвященный яркой белой звезде… Впрочем, неважно. Нужен не сам храм, а нечто в стороне от него. Кажется, на юге. Найти плоскоголовый холм, на который ведет лестница. Дальше куда-то сунуть руку… Палку, да, сначала палку…
«Какой заботливый у меня был учитель…» — я хмыкнул от такой мысли. Вот уж чего, а заботливость в Дсебе не просыпалась никогда. И не могу сказать, что сильно переживал из-за его гибели. Он сделал из меня орудие. Гнал меня, как ксенги с завязанными глазами. Я благодарен, конечно, за все, чему обучен, но ведь не ради Ксенаты, а ради своих целей учитель наставлял меня.
Иное дело Армир. Хотя… Она тоже использовала меня, тоже принесла в жертву… Но она давала мне выбор. Я мог отказаться. И мне ее жаль. Она умерла с оружием в руках, хотя была всего лишь женщиной. Знаю, она оскорбилась бы этими словами. Но она, действительно, не была обучена сражаться. Она шла не погибать, а на встречу с жрецом, возможно, с предателем. И ее убили из-за угла.
Кроме того, она мать Нарт… Лиен… И я бы хотел, чтобы она была жива.
Но желаний, к сожалению, недостаточно. Не они меняют мир — мир меняют действия. А некоторые вещи нельзя изменить уже никак. Например, прошлое.
Хотя, в сказках… Владычица времени, говорят, способна на многое. Мол, робкие таинне, стекающие по ее спине и прячущиеся в складках одежды, могут воплотить дух умершего на краткое время и позволить говорить с ним. Или спросить дух из невоплощенного о грядущем… Но одно дело — поговорить, другое — изменить состоявшееся, сделать так, чтобы человек не умер. Это, думаю, неподъемно даже для Весенницы.
Лучше всего спросить у самой Лиен, ведь она дочь берегов Лальм. Но для этого надо ее сначала найти.
Бросив последнюю сухую ветку в костер, я улегся на свой новый плащ и задремал.
Уже второй девятень ехал я верхом вдоль берега моря Мессем, огибая его с севера. Ксенги всегда любили меня, а еще они любят орешки томлина. Ловкость конокрада — одна из важных способностей, необходимых беглецу. Ловкость вора вообще — вторая. Кроме немолодого, но крепкого панцирного скакуна с плащом в придачу я обзавелся коротким железным ножом, седельными сумками и даже огарком топливного стержня где-то в четверть длины, которым тут же зарядил выжигатель. Широкая плетеная шляпа, не слишком чуждая северо-восточному побережью, скрывала мой тонкий узор, да и отсутствие волос не бросалось случайным встречным в глаза.
В принципе, я мог бы странствовать и дальше, обрастая вещами и даже знакомствами. Я мог бы носить накладные волосы. Придумать себе новое имя. Обменивать краденое на честно нажитое, оказывать людям различные, в том числе, сомнительные услуги, или просто заняться ловлей водорослей… Да, пожалуй, я мог бы стать ловцом водорослей и дожить так до скончания века — своего или Жемчужины, смотря что произойдет раньше.
Но я нуждался в Лиен. Я испытывал незнакомое чувство, напоминающее неутолимый голод, заставляющее думать о ней и разгорающееся сильнее, когда ее образ становился ярче в памяти. Кроме того, Пол говорил о необходимости сказать ей о ритуале. И назвать имя: «Катя». Правда, я уже запутался в его указаниях. Что она должна сделать — вспомнить о чем-то или провести этот ритуал? Пола я не слышал давно, и переспросить не мог.
А еще у меня была промежуточная цель — тайник Дсебы. Долгая еда, хранившаяся в его стенах, имела немалую ценность, и, вполне возможно, найдется еще какая-нибудь пожива. Да и просто надежное убежище никому не помешает. Я бы даже прожил там несколько девятней, чтобы уложить мысли, продумать планы, посмотреть миражи…
С этими думами отошел ко сну, с ними же и проснулся.
Утро нанесло прохладу, как это бывает в здешних приморских краях, я слегка озяб.
Хлопком в ладоши подозвал пасшегося в окрестностях ксенги. У панцирных скакунов прекрасный слух, да и голова у них варит, на мой взгляд, не хуже, чем у некоторых людей. И стреножить их на ночь, в отличие от валаборов, не надо — они прекрасно знают свое место и роль, и пожалеет хищник, решивший посягнуть на их территорию. Даже небольшая стая зауров трижды подумает, прежде чем напасть на ксенги. А ведь один заур без особого труда справится с невооруженным взрослым мужчиной…
Взобравшись в седло, я продолжил путь.
Побережье загибалось к югу, следовательно, место моего назначения уже не слишком далеко…
Миновали еще двунадевять дней, когда я, путешествуя вдоль восточного берега Мессем, достиг окраины южной пустыни. Она не столь сурова, как та, сыном которой я считаюсь, но живности и растительности в ней не много — в основном, мелкие ящерицы да насекомые.
Невысокие плоские холмы подступают здесь к самому морю, а между ними лежат высохшие глинистые просторы, местами оживляемые скудными кустиками пустынника с листьями в форме птичьей лапы, густо усыпанного несъедобными темно-фиолетовыми ягодами. Ягоды эти, покрытые словно бы длинными жесткими волосами, годятся человеку только в качестве рвотного. У пустынника длинные и упрямые корни, они проникают на большую глубину, поэтому иногда его можно встретить в таких местах, где ничто больше не растет.
Там, где близко к поверхности подступает грунтовая вода, появляются пятна травы-семихвостки или даже заросли мелса или окрайницы — засухоустойчивых кустарников, живущих, обычно, в паре. Знающему человеку они укажут, что можно копать колодец, а то и намекнут на близость к открытому источнику — возможно, невдалеке бьет ключ или булькает скромный родничок.
Потрескавшаяся почва, высушенная до крепости камня, иногда сменяется «шелестящей пустыней» — словно бы тридевять женщин тридевять лет били посуду и топтали ее, раскидывая кругом — целые поля черепков, шуршащих и позвякивающих под когтями ксенги. И хотя люди, действительно, когда-то жили здесь, сомневаюсь, что их жены наколотили столько кувшинов и чаш.
А если наколотили, значит, забыли вымести осколки от беды за порог — и беда пришла. Страна ведь была обитаемой. Давно. Но не так давно, чтобы об этом не осталось памяти. Заброшенный храм Милостивого — не из самых древних. Да и попадавшиеся то там, то тут полуразрушенные стены домов без крыш, протяженные каменные заборы, загоны для скота, межевые камни — надежные признаки некогда плодородной земли и богатых пастбищ. И не нашествия врагов убили эту землю. Ее убило солнце. Солнца стало слишком много, вода ушла, жители перебрались в другие края. Обычная история, многократно повторявшаяся в мире людей.
До руин храма Милостивого оставалось около трети пешего перехода, но не он был мне нужен. Подъезжал-то я как раз с той стороны, где находится тайник, о котором говорил Дсеба, так что имело смысл приступать к поискам.
Стараясь не отдаляться от моря, я объезжал холм за холмом, и еще до наступления тьмы обнаружил искомый. Выдала его старая каменная кладка изгороди у самого подножия — вероятно, здесь были подсобные помещения храма. Странно, что пустынник еще не добрался сюда. Заросли кустов окрайницы и мелса и длинный голубовато-зеленый язык травы указывали на родник с текущим от него ручейком.