Чтение онлайн

когда восстали на нас люди,

то живых они поглотили бы нас,

когда возгорелась ярость их на нас;

воды потопили бы нас,

поток прошел бы над душею нашею;

прошли бы над душею нашею

воды бурные (Пс. 123: 1–5).

Так что в могуществе Бога у Израиля никогда сомнений не было. Отцы Израиля при исходе из Египта полагали, что вся мощь и сила Бога направлена на защиту избранного народа и против народов ему враждебных. Вообще-то говоря, так считало и множество современников Иисуса Христа. «А как иначе?» – сказало бы большинство иудеев того времени. Разве в Законе не говорится, что Бог ненавидит язычников, врагов Израиля (см.: Втор. 7:1–3; 12: 31)? Ну а тех, кого ненавидит Бог, должны ненавидеть и израильтяне! А кого Бог ненавидит, на тех и направлена Его ярость и мощь! Это считалось само собой разумеющимся. И можно себе представить, как шокировали многих (не всех, но многих) слова Иисуса Христа о любви к врагам. Ведь столь привычному образу Бога, направляющего Свое могущество против врагов Израиля, Иисус противопоставил Свой образ Бога, Который «повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5: 45). Понять и принять эти слова Иисуса Христа могли немногие. Но все же такие понимающие люди были. Ведь это были уже не древние времена отцов или Моисея. Шли века, и чем дольше Израиль общался с Богом, чем более развитым в интеллектуальном и богословском смысле становился, тем лучше понимал он и своеобразие могущества Божия. Однако о заповеди непротивления и даже любви к врагам речь еще впереди.

Вернемся к вопросу о «

могуществе Божием». Да, Израиль не сомневался в «могуществе» Бога. Но во всех своих исторических бедах и даже катастрофах, когда Израиль говорил об этом могуществе, он думал вовсе не о том (как мы сегодня), будто Бог может сделать «все, что только можно», стоит Ему захотеть. Такая мысль, как мы уже видели, абсурдна и парадоксальна. Израиль думал о всесилии правды Божией, Его верности, о том, что благоволение Божие, Его дружба и любовь не могут быть побеждены и разрушены никакой другой силой. Но на основании этой веры ни Израилю, ни Иисусу Христу, ни Его ученикам не приходила на ум идея о «всемогущем Боге». Эта абстракция была чужда израильскому богословию.

Здесь у многих могут возникнуть сомнения, так как в Синодальном переводе Ветхого Завета читатель, проверив по словарю, найдет полтора десятка случаев, когда Бог назван «Всемогущим». Однако этому есть простое объяснение. Все дело в переводе, который происходит иногда трудными и извилистыми путями.

Там, где мы в нашем Синодальном переводе находим слово «Всемогущий», в еврейской Библии ничего подобного нет. Не вдаваясь в лингвистические сложности, скажем только, что древние переводчики Библии с еврейского на греческий язык в поисках, по их мнению, наиболее адекватного перевода нашли замечательное новое греческое слово – , которое в славянском и русском языках передано как «Вседержитель». Но ведь Пантократор, Вседержитель, вовсе не означает Всемогущий. Вседержитель – это абсолютно свободный, ни от кого и ни от чего не зависимый Суверен, Правитель («Держитель») «всего», всей вселенной [14] . Бог «держит» все, то есть правит всем, а вовсе не «что хочет, то и делает». А далее произошла лингвистическая подмена. Когда греческая Библия была переведена на латинский язык, слову Пантократор не было найдено адекватного эквивалента, и оно было переведено так, как показалось лучше, а именно – словом Omnipotens. Таким образом греческий Пантократор, то есть Вседержитель, стал латинским Omnipotens’ом, то есть Всемогущим. Вседержитель в латинской Библии превратился во Всемогущего!

Можно сравнить всем известный Никейский символ веры на латыни и в православной традиции. На церковнославянском языке начало символа таково: «Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли…». А на латинском языке это звучит так: Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium (то есть «Верую во единого Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли, видимого всего и невидимого»).

Иначе говоря, само понятие «всемогущества» не только происходит не из библейского мира, а из латинского языка, но и стало догматически значимым для Западной Церкви. Именно из латыни это слово проникло и в переводы Библии на русский язык. К счастью, в русском переводе иногда используется и замечательное слово «Вседержитель». Однако в учебники по богословию и вообще в богословский язык все же вошло – увы! – не библейское, а латинское слово «всемогущий» и соответствующее ему понятие «всемогущества».

Возможно и возражение: разве в истории Авраама не сказано о том, что Богу все возможно? «Есть ли что трудное для Господа?» (Быт. 18: 14) – говорит Бог Аврааму. Но ведь здесь речь идет не об абстрактном всемогуществе (мол, что пожелает, то и сможет сделать), а совсем о другом. Аврааму и Сарре Бог дарит в их старости новую жизнь и утешение. Речь идет о конкретном чуде новой жизни, о животворящей силе Божией, а не об абстрактном всемогуществе.

Новый Завет дважды подтверждает такое понимание ветхозаветного текста. Один раз – в конце сцены Благовещения, когда Ангел говорит Марии: «…у Бога не останется бессильным никакое слово» (Лк. 1: 37). Второй раз, когда Иисус Христос реагирует на скептический вопрос Его учеников. Если уж праведному, да к тому же и богатому юноше трудно войти в Царствие Божие и легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, «так кто же может спастись?» Иисус «сказал им: человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф. 19: 24–26). Но в этих двух новозаветных местах речь тоже идет не об абстрактном всемогуществе, а о Боге Творце, о безграничной животворящей силе Божией: о чуде рождения Спасителя и о чуде дарования вечной жизни.

Следовательно, если мы, исходя из Писания, зададимся вопросом, в чем состоит могущество Божие, ответ будет примерно таким: «Божие могущество состоит не в том, что Он может делать все, что пожелает, но оно состоит в Его нерушимой верности и любви к Его творениям. Своею мощью Бог может постоянно творить и давать новую жизнь. Не разрушать, а давать жизнь! Разрушают жизнь бесчисленные силы зла в этом мире, в том числе и люди. Власть же, сила и могущество Бога – Его любовь!». Таков ответ Иисуса Христа и христианства на «парадокс всемогущества», который есть просто пустая забава человеческого ума.

Ну а там, где абсолютная любовь, – нет места насилию, подавлению жизни и свободы. Именно поэтому Бог не все может: Он не может просто убрать из мира творящих зло и неправду. Могучий Бог бессилен там, где Он наталкивается на отсутствие любви к Себе и к другим. Заставить полюбить невозможно даже для Бога, ибо Он именно по Своей любви создал человека по Своему образу, то есть свободным выбирать любовь или ненависть, добро или зло.

Конечно, это довольно формальный и предварительный ответ на сложнейший вопрос о существовании зла в нашем мире. В одном мы можем быть уверены – Творец не может быть одновременно разрушителем, Спаситель не может быть одновременно губителем и Жизни податель не может быть одновременно убийцей жизни. Поэтому христиане веруют, что последнее слово нашей истории будет спасительным словом: к утешению всех плачущих и гонимых, к насыщению всех алчущих и жаждущих правды. Там, где эта вера принимается всерьез, умом и сердцем, а не только на словах, последующие «блаженства» и «заповеди» Нагорной проповеди становятся понятными, получаются как бы сами собой.

7Блаженны милостивые,

ибо они помилованы будут.

Это «блаженство» открывает вторую строфу из четырех дальнейших «блаженств». В нем говорится о милости. К этому слову у нас в языке множество синонимов, оттеняющих те или иные стороны замечательного, божественного свойства души. Здесь и милосердие, и сердобольность, и жалость, гуманность, участие, сочувствие, сострадание… Призыв к милости (или милосердию) мы находим также в Евангелии от Луки: «Будьте милосердны, как милосерден Отец ваш» (6: 36) [15] . Да и вообще принцип милосердия проходит через весь Новый Завет. Это «блаженство» не обещает те или иные доказательства милости Божией на протяжении земной жизни, которая практически у всех полна лишений. Речь идет об эсхатологическом спасении, об оправдании «милостивого» перед конечным Судом Божиим, об оценке человека по его существу. Об этом неоднократно напоминает Новый Завет. «Обрести милость у Господа в оный день», то есть в день Суда (2 Тим. 1: 18), может искренне милостивый, человек, умеющий прощать обиды. Да и в молитве Господней «Отче наш» мы просим: «Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим» (Мф. 6: 12). Собственно, милость, или милосердие, для евангелиста Матфея – центр проповеди Иисуса Христа и Его апостолов. «Милость превозносится над судом» (Иак. 2: 3). Именно милосердие называется «исполнением Закона». Иисус напоминает Своим последователям пророчество Осип (6: 6): «Пойдите, научитесь, что значит: „милости хочу, а не жертвы"?» (Мф. 9:13).

Стоит заметить, что само слово «милостивый», которое мы видим в этом «блаженстве», лишь два раза встречается в Новом Завете: здесь («блаженны милостивые») и второй раз – применительно к Иисусу Христу в Послании к Евреям, где Он назван нашим «милостивым и верным первосвященником» (2: 7). И в самом деле: явление Бога в Иисусе Христе – это высшее проявление божественной милости к людям.

Вообще говоря, в иудейской традиции высоко ценилась обязанность деятельного сочувствия к бедным и немощным. Израиль даже считал, что свойство милосердия отличает его от прочих народов. В Талмуде сказано: «Кто милостив к людям, к тому будет милостиво Небо» (Трактат «Шаббат», 151b). От евангельской этики Иисуса Христа, однако, эта нравственная позиция существенно отличается. В иудаизме действовал строгий юридический принцип «причины – следствия», «действия – воздаяния». Человек юридически формально претендовал на равное воздаяние от Бога. Вся проповедь Иисуса Христа направлена против такого формального отношения человека к своим нравственным действиям и к своей жизни в целом. Иисус осуждает формально-юридически соблюдаемую «праведность», которая в то время преобладала в иудейской религиозности. «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; <…> Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие!» (Мф. 23: 23–24). И еще: «Так будут последние первыми, и первые последними» (Мф. 20: 16). У Бога иные критерии! Стоит также заметить, что в той же раввинистической традиции существовали и не столь уж либеральные тенденции. Известны наставления, которые прямо запрещали оказывать милость некоторым людям, а именно «невежественным am ha-arez» («людям земли», невежественным в Законе) [16] .