Чтение онлайн

Дверь отворилась без стука.

Лера вздрогнула и инстинктивно отпрянула к стене. Сердце тут же сорвалось в бешеный и неистовый галоп.

В проёме стоял он.

Хальвдан.

Он скинул окровавленные доспехи, остался в простой тёмной полотняной рубахе, насквозь мокрой от пота и, возможно, воды, которой он пытался смыть с себя следы бойни. Волосы, тёмные и тяжёлые, были слипшимися, на лице застыла сажа и усталость, проступившая сквозь маску боевого оцепенения. Он вошёл и захлопнул дверь, и в комнате сразу стало тесно. Его присутствие заполняло собой всё пространство, давило на виски, безжалостно вытесняя воздух.

Хальвдан прошёл к столу, медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом. Его взгляд скользнул по глиняному кувшину с водой, потом остановился на ней.

— Я взял тебя в жены, чтобы скрепить союз с твоим отцом, — сказал он. В нём не было ни привычной ледяной отстранённости, ни злобы. Лишь усталая правда, высказанная впервые. — Человеком, которого я не уважаю и которому не доверяю.

Его взгляд, тяжёлый и безжалостно пронзительный, скользнул по её бледному лицу, измятой запачканной рубахе, по рукам, всё ещё судорожно сжатым в кулаки, будто всё ещё держащим тот подсвечник.

— Я ожидал испуганную мышь, которую нужно будет кормить и охранять. Но ты... не мышь.

Эти слова повисли в воздухе между ними, густые и осязаемые, как дым. Они не звучали как комплимент. Это была констатация факта.

Хальвдан сделал паузу, давая ей прочувствовать весь вес сказанного, позволив этим немногим словам проникнуть в самое нутро, достигнуть той части её, что уже смирилась с ролью беспомощной пленницы, и встряхнуть её.

— Ты думаешь, я жестокий человек, — произнёс он без вопросительной интонации, словно читал её самые потаённые мысли. — Возможно, ты права. Мир жесток. Но я не бью беспомощных. И я плачу по долгам.

Он шагнул ближе. На этот раз Лера не отпрянула, загипнотизированная этой внезапной искренностью, опасной в своей прямоте.

— Ты спасла мой дом сегодня. Своим умом и своей рукой. Это долг.

Он потянулся к своему поясу и с лёгким шелестом кожи извлёк оттуда кинжал. Не богато украшенный, а рабочую смертоносную вещь в простых, но добротных, потемневших от времени ножнах.

Он протянул его ей.

Лера смотрела на узкую и удобную рукоять, на тёмную и потёртую кожу, не решаясь пошевелиться и боясь спугнуть хрупкий миг.

— Возьми, — его голос не оставлял места для сомнений или споров.

Её пальцы дрожали, когда она взяла кинжал. Он был тяжёлым. Холодным. Пугающе реальным.

— Носи его. Всегда, — его взгляд стал твёрдым. В нём вновь мелькнула та самая сталь, что она видела в пылу битвы. — Если кто-то попытается тебя тронуть — даже я, — ты знаешь, что делать.

От этих слов у неё перехватило дыхание, сжав лёгкие.

"Даже я".

Она сжала рукоять, почувствовав, как шероховатая поверхность кожи впилась в ладонь, оставив на коже память о себе. В этой непривычной тяжести была странная уверенность.

Хальвдан отвернулся, резким движением, словно сказал всё, что собирался, и теперь их разговор был исчерпан. Его спина, широкая и несущая на себе груз усталости, была обращена к ней, пока он шёл к двери.

Но на пороге он остановился. Не оборачиваясь, произнёс последнее, и его голос прозвучал приглушённо, почти для себя, но она расслышала каждое слово:

— И смой с себя кровь.

И он вышел, оставив её стоять посреди комнаты с холодным кинжалом в дрожащей руке и с хаосом в душе, где страх, обида и ледяное отчаяние вдруг столкнулись с чем-то новым, тёплым и пугающим.

С чем-то, что слабо, но неумолимо начинало походить на хрупкую надежду.

Тишина казалась обманчивой. Замок, и без того мрачный, погрузился в траур.

Сначала хоронили павших воинов. Для них, по старому обычаю, сложили высокие погребальные костры на скалистом мысу, выходящем в море. Пламя пожирало не только тела, обряженные в кольчуги, но и их сломанные мечи, погнутые щиты — всё, что должно было сопровождать их в путешествии к пиршественным залам Вальгаллы. Ветер уносил в серое небо густой, сладковато-горький дым, смешанный с запахом горящей смолы и плоти, а жёны и матери стояли поодаль, и их плач сливался с треском огня и воем ветра. Слуг и всех тех, кто оказался не в том месте и не в тот час, хоронили в сырой земле у восточной стены с горстью монет на дорогу в мир иной.

Лера не знала, чем помочь. Её знания из другого мира были обрывочны и бесполезны против заражённых ран и горячки. Она видела боль в глазах людей, и её собственная, затаённая глубоко внутри, казалось, ненадолго притуплялась, растворяясь в этом всеобщем горе.

И в самые чёрные из этих дней рядом оказывался Хальвдан. Он не произносил речей утешения. Он был как утёс, о который разбивалась волна отчаяния. Лера видела, как он, сжав кулаки до побелевших костяшек, выслушивал доклады о потерях. Как молча склонил голову перед телом юного воина, едва успевшего отрастить первую щетину. В его глазах не было слёз, лишь та же сталь, что и в его клинке. Холодная, негнущаяся и бесконечно прочная.

Однажды, когда она, обессиленная, прислонившись к косяку двери, смотрела в глубину двора, залитого бледным утренним светом, вдруг к ней подошёл Хальвдан.

— Они умерли не зря, — лишь тихо сказал он.

Не ожидая ответа, он ушёл, но в груди у Леры что-то дрогнуло. Это была не надежда на счастливый исход, нет. Это было странное, горькое утешение в том, что её боль и её ярость разделял кто-то ещё. Что они стояли по одну сторону стены, за которой были хаос и смерть.

Это новое и хрупкое чувство общности невозможным образом сделало последующие дни немного светлее.

Они завтракали как всегда молча. Но это молчание было иным. Не враждебным и не тягостным, а скорее общим, разделённым. Он протянул ей краюху хлеба, когда её чаша опустела, и их пальцы на миг соприкоснулись. Когда он встал, чтобы уйти, его взгляд на мгновение задержался на ней. Тяжелый, испытующий, но без прежней ледяной стены.

Хрупкое перемирие, повисшее между ними, окрепло, обрастая плотью из этих случайных прикосновений и общих вздохов. Лера все ещё носила в себе память о первой брачной ночи: жгучую боль, вросшую в душу подобно занозе. Но теперь, поверх этого старого шрама, эти минуты тихого понимания будили в глубине души трепетный и пугающий росток настоящей надежды.

Она ловила себя на том, что, пересекая двор, невольно искала глазами его высокую мощную фигуру. Что, слыша за дверью его твёрдые шаги, замирала, прислушиваясь, не замедлятся ли они, не скрипнет ли засов.

Её разум взывал к осторожности, напоминая о жестокости и холодности его мира. Но сердце, изголодавшееся по капле человеческого тепла, цеплялось за эти скупые знаки, как утопающий за соломинку.

Именно эта новая хрупкая надежда сделала новый удар таким сокрушительным.

Однажды на рассвете, выскользнув из покоев в предрассветной синеве, она стала свидетельницей сцены, что вонзилась в сердце подобно отточенному кинжалу.