Чтение онлайн

Даниэль поймал мою руку, накрыл пальцы своими, и замахнувшись так, что у меня перехватило дыхание, помог всадить лезвие в притолоку.

Рукоять больно врезалась мне в ладонь — до будущих красных отметин, до короткого злого стона, до мимолетного искушения отпустить. Как и должно было быть…

Я повела ножом вниз, потом в сторону и вверх, стараясь сделать линию ровной. Последний, самый сложный шаг.

Даниэль не пытался перехватить его у меня и закончить самостоятельно, только тихо и часто дышал на ухо и делился силой. Так, чтобы мне оказалось достаточно и я смогла доделать начатое, нарисовать до конца правильно, не отрывая руки.

Он не мог не чувствовать, что пальцы у меня почти онемели, и держал достаточно надежно, чтобы в случае необходимости не дать мне выронить нож.

— Дэн, — я позвала его просто для того, чтобы позвать, и вдруг стало легче.

Едва не засмеявшись от этой потусторонней легкости, я довела последний символ до конца, и оттолкнула локтем Даниэля, сама почти шарахнулась назад.

Еще один удар в дверь чудовищной силы. Второй. Третий…

Все прекратилось.

Я услышала, как рвано выдохнула Агата, как зашуршал приглушенно ее подол, когда она села на ступеньки.

Руперт метнулся к ней, что-то проговорил совсем негромко, успокаивающе.

Лагард обхватил меня за плечи, прижал к себе чуть крепче, чем сейчас следовало.

— Даниэла.

Он позвал совсем тихо, взволнованно и бесконечно нежно, и я повернулась, чтобы уткнуться в его плечо, впервые отозвавшись на это имя с радостью.

Весь следующий день мы провели, занимаясь садом.

Незримый, сотканный из ненависти вихрь, бушевавший больше суток, оставил после себя вырванные с корнем розовые кусты и сломанные ветки.

Руперт вышел, чтобы собрать их, первым. Спустя полчаса к нему присоединилась я.

Мы работали в молчании, только Даниэль сказал тихое и безрадостное «Привет», целуя меня в висок.

Тем и вопросов, которые следовало обсудить немедленно, было слишком много, но думать о насущном ни у кого из нас не хватало желания и сил.

Прижимая к животу пораненную руку, Агата больше бродила среди примятой травы, и, взвесив все как следует, беспокоить ее я не стала.

От нее не веяло ни стыдом, ни горем. Разве что горечью за неправильно сделанный выбор, за боль и страх, последовавшие за ним.

Уезжая с Даниэлем, я посмела надеяться, что большую часть произошедшего она не вспомнит. Что можно будет солгать ей о единственном ударе, о падении с лестницы — что угодно, помимо правды о том, что мужчина, которому она доверилась, в пьяном угаре попытался забить ее до смерти. О том, что ему это почти удалось.

Однако Агата все помнила. Помнила и молчала, только задержала на мне задумчивый взгляд.

Мне очень хотелось, но, конечно же, нельзя было спросить ее о том, что такого она увидела во мне. Что заставило ее, взобравшись по лестнице, броситься именно к моей двери.

Столько лет проведя про Даниэле, впустив его не только в свою душу, но и в свою постель, едва ли она не нашла бы способа позвать его. В крайнем случае — Руперта.

И тем не менее, она почти что приползла именно ко мне, будучи уверенной, что я смогу не только спасти ее ребенка, но и защитить ее, если потребуется.

Если бы Даниэль не был в ту ночь у меня, если бы Роберт погнался за ней…

Спустить с лестницы пьяную мразь не было трудной работой — оказавшись вынуждена покинуть дом и жить среди людей, я быстро научилась этому. Невозможно было постоянно оставаться под мороком, а кто-то, готовый распустить руки, находился всегда.

Возможно, она чувствовала это интуитивно.

Возможно, Руперт что-то ей обо мне сказал.

Так или иначе, теперь она смотрела на меня не просто как на приемлемую жену для Лагарда, а как на члена семьи, к которой сама только что почувствовала себя причастной, и это подкупало и смущало одновременно. Как будто именно теперь я потеряла право на подобное, хотя, в сущности, все было наоборот.

Робкая, но искренняя влюбленность Лагарда, которую я почувствовала, лежа на чужой безликой кровати в незнакомом городе, всего за полтора дня превратилась в нечто большее, как будто пустила корни.

Он вел себя и даже говорил иначе. Как человек, ощутивший вдруг почву под ногами.

Мне не нужно было вторгаться в его сознание, чтобы понять природу этих перемен — вынужденный всегда и во всем держать себя в узде, изуродованный и не имеющий возможности вылечиться, он едва ли рассчитывал на большее, чем минимальная порядочность фактически случайной женщины, которую повел к алтарю.

Мою готовность убить Рошена или любого другого, чтобы спасти его, он без лишних слов мог снять с моей ауры, как пенку с варенья.

За одно лишь намерение он готов был отплатить такой преданностью, что мне хотелось только тихо выскользнуть за ворота и раствориться, исчезнуть навсегда из его жизни, заставив поблекнуть даже воспоминания.

При всех своих особенностях и специфических наклонностях, он все же был слишком хорошим человеком.

А я трусливо не желала видеть его глаза, когда он узнает правду.

Он должен был ее узнать.

Прошлой ночью, когда Даниэль уснул, тесно прижавшись к моей спине, я еще долго лежала, глядя на светлеющее вдалеке за окном небо и пыталась найти решение всех проблем разом. А заодно и причину, чтобы продолжать скрывать.

Можно было придумать не меньше сотни поводов молчать. В конце концов, Лагард и не требовал этой самой правды, ему было достаточно моего нежелания возвращаться к ней.

И тем не менее, я не могла не думать о том, что бы он сделал, если бы узнал. Как такой человек, как он, смотрел бы на меня, зная.

Хуже того, понимая, что в определённый момент я посмела уравнять себя с ним.

Случившееся в недостроенном каменном особняке на окраине портового города не было хорошим или плохим, это просто было его природой.

То, что отчаянно пыталась оставить в прошлом я, было из совсем иной категории. Из той, в которую Даниэль Лагард не попал бы никогда и ни при каких обстоятельствах, просто потому что он сам был другим. Его внутренний стержень и бескомпромиссное знание о том, на какую глубину он может опуститься, а какая никогда не станет допустимой, надёжно берегли его от подобных ошибок.

О себе я не смогла выяснить подобное вовремя, и теперь это могло стоить мне брака, вступать в который я не стремилась. Однако он стал для меня важен.