Чтение онлайн

— Она никогда и не выбирала своего великого понтифика, — напомнил Катон Метеллу Сципиону. — Единственный неизбранный великий понтифик в истории Рима — твой отец — был лично назначен Суллой.

У Катула нашлось другое возражение Цицерону.

— Как же ты заблуждаешься относительно твоего дорогого героического друга Помпея Магна! — воскликнул он, обращаясь к Цицерону. — Это Магну-то все равно? Брось ты! Магн спит и видит себя жрецом или авгуром. С народными выборами он может осуществить свою мечту, а вот в коллегии — никогда.

— Мой зять прав, Цицерон, — подтвердил Гортензий. — Lex Labiena de sacerdotiis вполне подходит и Помпею Магну.

— Проклятье на этот lex Labiena! — воскликнул Метелл Сципион.

— Не трать эмоций понапрасну, Квинт Сципион, — заметил Катон своим жестким, монотонным голосом. — Мы здесь для того, чтобы решить, как помешать Цезарю выставить свою кандидатуру.

Брут сидел, переводя взгляд с одного сердитого лица на другое и недоумевая, зачем его пригласили на такое важное совещание, где все участники значительно старше его. Он предположил, что это входит в тактику упорной войны дяди Катона с Сервилией за право влиять на него, — войны, которая и страшила его, и привлекала. И привлекала тем больше, чем старше он становился. Конечно, Брут еще подумал, что они пригласили его из-за помолвки с дочерью Цезаря — чтобы расспросить что-нибудь о самом Цезаре. Но в ходе дискуссии никто не обращался к Бруту за информацией. В конце концов он вынужден был заключить, что его присутствие объясняется просто желанием Катона насолить Сервилии.

— Мы можем легко обеспечить выбор тебя в коллегию рядовым понтификом, — сказал Катул Метеллу Сципиону, — убедив любого, кто будет выдвигаться, снять свою кандидатуру.

— Ну что ж, это уже кое-что, — ответил Метелл Сципион.

— Кто еще будет выставляться? — спросил Цицерон.

Вот еще один участник совещания, не понимающий, зачем его пригласили. Он предположил, что это была инициатива Гортензия и что его функция — найти лазейку, которая помешает Цезарю выставить свою кандидатуру на должность великого понтифика. Но беда заключалась в том, что он знал: никакой лазейки не существует. Lex Labiena de sacerdotiis составлял не Лабиен, в этом он был уверен. Во всем чувствовалась рука Цезаря. Закон был безупречен.

— Я, — сказал Катул.

— И я тоже, — вступил Ватия Исаврийский, молчавший до сих пор.

— Тогда, поскольку на религиозных выборах голосуют только семнадцать из тридцати пяти триб, — сказал Цицерон, — нам нужно подтасовать жребии, чтобы обеспечить участие в голосовании обеих ваших триб, исключив трибу Цезаря. Это повысит ваши шансы.

— Я не одобряю взятки, — проговорил Катон, — но думаю, что на этот раз мы должны подкупить кое-кого. — Он повернулся к своему племяннику. — Квинт Сервилий, ты среди нас самый богатый. Ты согласен вложить свои деньги в такое хорошее дело?

Брут покрылся холодным потом. Так вот зачем он им понадобился! Он облизал губы, затравленно глядя на всех.

— Дядя, я очень хотел бы помочь вам, — заговорил он дрожащим голосом, — но не имею права! Моя мать полностью контролирует мой кошелек.

Великолепный нос Катона стал тонким-тонким, ноздри раздулись.

— В двадцать лет, Квинт Сервилий? — рявкнул он.

Все смотрели на него в изумлении. Брут вжался в кресло.

— Дядя, пожалуйста, постарайся понять, — захныкал он.

— Да, я понимаю, — презрительно отозвался Катон и демонстративно отвернулся. — Тогда, кажется, — обратился он к остальным, — придется нам найти деньги для взяток в наших собственных кошельках. — Он пожал плечами. — Как вам известно, моя мошна отнюдь не набита деньгами. Но я внесу двадцать талантов.

— А я ничего не могу предложить, — сказал Катул с несчастным видом, — потому что Юпитер Наилучший Величайший забирает каждый лишний сестерций, который у меня появляется. Но где-нибудь уж наскребу пятьдесят талантов.

— Пятьдесят талантов от меня, — отрывисто произнес Ватия Исаврийский.

— Пятьдесят талантов от меня, — молвил Метелл Сципион.

— И от меня пятьдесят талантов, — добавил Гортензий.

Теперь и Цицерон очень хорошо понял, зачем он здесь. Своим великолепным мелодичным голосом он провозгласил:

— Скорбное состояние моих финансов слишком хорошо известно, чтобы предположить, будто вы ожидаете от меня чего-то большего, чем атака на выборщиков с моими речами. Но эту услугу я окажу с удовольствием.

— Теперь остается только, — сказал Гортензий таким же мелодичным голосом, как и у Цицерона, — решить, который из вас двоих в конечном итоге сделается соперником Цезаря.

Но тут в совещании произошла неожиданная заминка. Ни Катул, ни Ватия Исаврийский не хотели уступить друг другу, ибо каждый безоговорочно считал, что именно он должен быть следующим великим понтификом.

— Совершенная глупость! — рявкнул в гневе Катон. — Вы кончите тем, что разделите голоса между собой, а это значит, что шансы Цезаря возрастут. Если останется один из вас — предстоит схватка один на один. А если вас будет двое, то произойдет тройная борьба.

— Я не откажусь, — упрямился Катул.

— И я не откажусь, — сказал Ватия Исаврийский.

На этой печальной ноте совещание закончилось. Униженный, Брут медленно шагал от великолепного жилища Метелла Сципиона к непритязательной квартире своей невесты в Субуре. Он никуда больше не хотел идти, потому что дядя Катон убежал, даже не взглянув на своего племянника. А мысль о том, чтобы отправиться к матери и бедному Силану, совсем ему не нравилась. Сервилия начнет выпытывать у него все подробности — где он был, что он делал, кто еще там находился, чего хотел дядя Катон. А его отчим просто будет сидеть, как старая кукла, из которой высыпалась половина опилок.

Его любовь к Юлии с годами росла. Он никогда не переставал восхищаться ее красотой, ее мягким отношением к его чувствам, ее добротой, живостью. И ее пониманием! О-о, как благодарен он был ей за это последнее качество!

Получилось так, что именно ей он рассказал о сути собрания у Метелла Сципиона, и она, самое дорогое и нежное существо, слушала его со слезами на глазах.

— Даже Метелл Сципион не чувствовал такой родительской опеки, — сказала она в конце рассказа, — а другие уже слишком стары, чтобы помнить, как это с ними было, когда они жили дома с pater familias.

— С Силаном-то все в порядке, — угрюмо сказал Брут, стараясь подавить слезы, — но я так боюсь свою мать! А дядя Катон не боится никого. Вот в чем беда.

Ни один из молодых людей не имел понятия об отношениях между отцом невесты и матерью жениха. Тем более не знал об этой связи и дядя Катон. Поэтому Юлию ничто не сдерживало, когда она говорила Бруту о своей неприязни к Сервилии.

— Я понимаю, Брут, дорогой. — Она вздрогнула, побледнела. — В ней нет сострадания, она не осознает свою силу, свою способность подавлять других. Я думаю, она так сильна, что может даже затупить ножницы Атропы.

— Согласен, — вздохнул Брут.

Пора взбодрить его, заставить лучше думать о себе. Улыбнувшись, Юлия протянула руку и погладила его черные, до плеч, кудри.

— Я думаю, ты очень хорошо решаешь проблему со своей матерью, Брут. Ты стараешься не попадаться ей на глаза и не делать ничего, что раздражало бы ее. Если бы дяде Катону пришлось с ней жить, он понял бы твое положение.

— Дядя Катон с ней жил, — печально сказал Брут.

— Да, но тогда она была девочкой, — возразила Юлия, поглаживая его по голове.