Чтение онлайн

Дойдя до верхней ступени, Лициния закашлялась и стала шумно дышать. Она открыла дверь в большое помещение с окнами только с одной стороны — со стороны храма Весты.

Цезарь понял, почему весталка начала задыхаться. Хранившаяся здесь бумага истлела до такой степени, что в комнате висела сухая бумажная пыль.

— Здесь лежит последняя воля римских граждан. Наверное, их наберется тысяч семьсот пятьдесят, — сказала Лициния. — Там — Рим, здесь — Италия. Различные провинции Рима — вон там, там, там. Здесь — другие страны. А вот здесь — новая секция для Италийской Галлии. Она появилась после Италийской войны, когда все сообщества, живущие южнее реки Пад, приобрели гражданские права. Пришлось расширить нашу секцию для Италии.

Каждая секция была снабжена полками с ящиками, каждый ящик помечен этикеткой. Цезарь вытащил одно завещание из секции Италийской Галлии, потом еще, еще. Все они различались по размеру, толщине и сорту бумаги. Все запечатаны воском и чьей-то печатью. Вот это толстое — много имущества! А то — тоненькое и скромное, вероятно, наследники получат лишь небольшой домик и свинью.

— А где лежат завещания не-граждан? — спросил Цезарь Лицинию, спускавшуюся с лестницы впереди него.

— В подвале, господин, вместе с регистрациями всех армейских завещаний и смертей, случившихся во время военной службы. Конечно, мы не храним самих солдатских завещаний — они остаются у командования легиона. Когда человек заканчивает службу, они уничтожают его завещание. Он составляет новое завещание и хранит его уже у нас. — Старшая весталка печально вздохнула. — Там, внизу, осталось еще место, но, боюсь, оно недолго будет пустовать. Нам нужно перенести туда завещания некоторых граждан из провинции. А ведь там еще должны находиться предметы, необходимые для проведения священных церемоний, — и наши, и твои. И куда нам расширяться, — грустно вопросила она, — когда весь подвал заполнится так, как это было до Агенобарба?

— К счастью, Лициния, тебе не придется беспокоиться об этом, — сказал Цезарь. — Это будет уже моя забота. Удивительно! Работоспособность римской женщины и ее внимание к деталям создали хранилище, какого еще не видел мир! Все хотят, чтобы их завещание было в безопасности, чтобы никто не смог его прочесть и что-нибудь исправить. Где еще возможно такое, кроме как в атрии Весты?

Высокая оценка Цезаря осталась незамеченной. Лициния внезапно пришла в ужас, вспомнив, что упустила нечто важное.

— Господин, я забыла показать тебе секцию для завещаний женщин! — воскликнула она.

— Да, женщины пишут завещания, — подтвердил Цезарь, сохраняя серьезный вид. — Приятно узнать, что вы сохраняете раздельность полов даже в смерти. — Когда Цезарь понял, что до старшей весталки не дошел смысл сказанного, он переключился на другое: — Поразительно, как много людей оставляют свои завещания здесь, в Риме, хотя многим приходится добираться сюда по нескольку месяцев. Я подумал, что все движимое имущество и деньги могут исчезнуть, пока будет исполнена воля завещателя.

— Не знаю, что и ответить, господин, потому что мы никогда не сталкивались с этим. Но если люди так поступают, следовательно, они уверены в безопасности своих завещаний. Я думаю, — заключила она, — что все боятся Рима и его карающей руки. Посмотри на завещание царя Птолемея Александра! Сегодняшний Царь Египта ужасно боится Рима, поскольку знает: Египет фактически принадлежит Риму согласно тому завещанию.

— Правильно, — торжественно подтвердил Цезарь.

Из рабочей комнаты (где, как он заметил, две девочки-весталки были заняты какой-то работой, несмотря на feriae) его провели в жилые помещения. Новый великий понтифик решил, что личные комнаты весталок служат хорошей компенсацией за монашеское существование. Однако столовая оказалась обычной, сельского типа. Вокруг стола стояли стулья.

— А мужчины у вас не обедают? — спросил Цезарь.

Лициния пришла в ужас.

— Только не в наших личных комнатах, господин! Ты — единственный мужчина, которому позволено войти сюда.

— А как же врачи, плотники?

— Есть женщины — хорошие врачи и мастеровые на все руки. У Рима ведь нет предрассудка против женщин, занимающихся ремеслами.

— Этого я не знаю, несмотря на то, что более десяти лет прослужил жрецом Юпитера, — признался Цезарь, покачав головой.

— Тебя не было в Риме, когда нас судили, — сказала Лициния с дрожью в голосе. — Тогда вынесли на публику все: и как мы развлекаемся, и как мы живем. Но обычно только великий понтифик интересуется нашей жизнью. И конечно, наши родственники и друзья.

— Да, это так. Последней Юлией в коллегии была Юлия Страбона, она безвременно скончалась. Многие из вас умирают рано, Лициния?

— Сейчас — очень мало, хотя я думаю, что прежде смерть бывала здесь частой гостьей. До того, как нам провели водопровод. Хочешь осмотреть ванные комнаты и уборные? Агенобарб считал, что все должны соблюдать гигиену, поэтому он и для слуг построил ванные комнаты и уборные.

— Удивительный человек, — произнес Цезарь. — Как они поносили его за изменения закона! И в то же время выбрали его великим понтификом! Я помню, Гай Марий рассказывал мне истории об уборных с мраморными сиденьями, когда Агенобарб закончил новостройки в Общественном доме.

Хотя Цезарь не очень хотел, но Лициния настояла, чтобы он посмотрел спальни весталок.

— Великий понтифик Метелл Пий подумал об этом, когда вернулся из Испании. Видишь? — спросила она, показывая ему несколько занавешенных арок, отходящих от ее собственной спальни. — Единственный выход — через мою спальню. Раньше у каждой спальни имелась отдельная дверь в коридор, но великий понтифик Метелл Пий заложил их кирпичом. Он говорил, что мы должны быть защищены от голословных обвинений.

Сжав губы, Цезарь не проронил ни слова. Они вернулись в рабочую комнату весталок. Там он снова заговорил о завещаниях — теме, которая его очень заинтересовала.

— Цифры поразили меня, — сказал он, — но я понимаю, что ничего необычного в этом нет. Вся моя жизнь прошла в Субуре, и сколько раз я видел сам, как простой человек, имевший лишь одного раба, торжественно шествовал к атрию Весты, чтобы оставить там свое завещание. Ему и завещать-то особо нечего, разве что брошь, несколько стульев и стол, очень ценную для него печь для сушки сена да своего раба. Одетый в тогу гражданина, неся в руках талон на зерно как свидетельство его статуса римлянина, гордый, как Тарквиний. Он не имеет права голосовать в центуриях, а его принадлежность к городской трибе делает его голос бесполезным в колодце комиций. Но ему позволено служить в наших легионах и хранить свое завещание у весталок.

— Ты забыл упомянуть, господин, что каждый раз он приходит сюда с тобой как со своим патроном, — сказала Лициния. — Мы ведь замечаем, кто из патронов находит время, чтобы прийти со столь ничтожным клиентом, а кто посылает вместо себя одного из вольноотпущенников.

— И кто же приходит сам? — полюбопытствовал Цезарь.

— Ты и Марк Красc — всегда. Катон — тоже. И Домиции Агенобарбы. И больше, кажется, никто.

— Я не удивлен, услышав именно эти имена!

Пора сменить тему и кое-что объявить погромче, чтобы это могли услышать усердно трудившиеся белые фигурки.

— Вы много работаете, — проговорил Цезарь. — Я принес вам достаточно завещаний. Немало их я изымал для утверждения судом, но никогда не думал, какая это трудная задача — заботиться о последних распоряжениях римлян на случай их смерти. Вас следует похвалить.

Старшая весталка была счастлива, провожая нового великого понтифика до вестибула. Там она отдала ему ключи от его половины дома.

Замечательно!

Приемная великого понтифика была зеркальным отражением рабочей комнаты весталок — тоже изогнутая и тоже пятьдесят футов в длину. Кругом — роскошь, от великолепных фресок до позолоченной мебели и произведений искусства. Мозаичный пол, потрясающий потолок с украшениями в виде гипсовых роз и золотых сот, цветные мраморные пилястры на стенах и мраморная же обшивка на единственной отдельно стоящей колонне.