Чтение онлайн

Этот небольшой опрос моих знакомых навёл меня на мысль задать тот же вопрос моим друзьям. Нравится ли им быть мужчиной, или они предпочли бы принадлежать к противоположному полу? Да? Нет? Почему? Но это растянется ещё страниц на пятьдесят, поэтому мне придётся подождать.

Большинство стран мира живёт в культуре, сосредоточенной на молодости, красоте и успехе. Любой женщине очень сложно разобраться во всём этом; для большинства это явное фиаско. В молодости красота касается практически всех женщин. На протяжении пятидесяти лет я едва выдерживала этот вызов, считая себя крайне непривлекательным человеком. С кем я себя сравнивала? Работая в журнале «Паула», я сравнивала себя со своими коллегами, всеми сплошь девушками-красавицами, с окружавшими нас моделями, с участницами конкурса Мисс Чили, организуемого ежегодно, и т. д. О чём я тогда думала, чёрт побери? Затем мне пришлось пожить в Венесуэле, в стране сладострастных и красивых женщин, выигрывающих практически все международные конкурсы красоты. Чтобы покончить с непреодолимым комплексом неполноценности, было достаточно просто показаться на пляже.

Невозможно соответствовать шаблону, навязываемому нам рекламой, рынком, искусством, средствами массовой информации и общественной нравственностью. Поддерживая нашу низкую самооценку, нам продают продукцию и нас контролируют. Объективизация женщины настолько господствует в обществе, что мы её уже не ощущаем, она поработила нас в годы нашей молодости. Феминизм не спас нас от этого рабства. Мы избавляемся от него лишь с возрастом, когда становимся невидимыми существами и перестаём быть объектом желаний, или когда какая-то трагедия слишком сильно сказывается на людях, попутно сталкивая нас с основными принципами существования. Именно это случилось со мной в пятьдесят лет, когда умерла моя дочь Паула. Вот почему я аплодирую молодому феминизму, который очень старается разрушить стереотипы.

Я отказываюсь уступать евроцентристской модели идеала женщины — молодая, белокожая, высокая, стройная и т.д. —, но я воспеваю человеческий инстинкт, заключающийся в окружении себя красотой. Мы украшаем наши тела и стараемся украсить нашу среду обитания. Нам нужна гармония, мы придумываем разноцветные ткани, расписываем стены глиняных хижин, занимаемся керамикой, шитьём, плетём кружево, и т. д. Это женское творчество называется рукоделием и продаётся дёшево; подобная деятельность мужчин считается искусством, за которое люди готовы дорого платить, как, например, тот банан Маурицио Каттелана, приклеенный скотчем к стене в галерее в Майами и стоящий 120 тысяч долларов. Стремясь стать красивее, мы позволяем себе соблазняться безделицами или тешить себя иллюзией, что губная помада способна улучшить нашу судьбу.

И среди людей, и среди других видов живых организмов представители мужского пола, в основном, тщеславные; те стараются стать красивее, шумно себя ведут и распушают перья, чтобы привлечь лучших самок и с их помощью распространить своё семя. Такова неумолимая биологическая потребность в размножении. И в этом плане у красоты основная, фундаментальная роль.

Одна подруга часто присылает мне на мобильный телефон картинки с экзотическими птицами. Воображение природы, заметное в сочетании цветов и форм оперения, поистине поражает. В тропических лесах Центральной Америки крошечная птичка щеголяет всеми цветами радуги лишь бы привлечь невзрачную на вид самку. Чем более смешанные и более яркие краски самца конкретного вида, тем уродливее выглядит его самка. Какая ирония эволюции! Когда эта птичка полагает, что где-то там, возможно, находится невеста, то выбирает хорошо освещённое место, которое начинает тщательно приводить в порядок, убирая с земли листья, ветки и всё лишнее, что более чем он сам может привлечь самочку. Когда территория расчищена и готова, он устраивается в центре, начинает петь и волшебным образом создавать вокруг себя светящийся веер из зелёных перьев. Тропический лес отходит на второй план, уважая красоту этого чванливого трубадура.

Мы — существа чувственные, мы ощущаем вибрацию звука, цвета, ароматов, текстур разных материй, вкусовых ощущений — ощущаем вибрацию всего, что приносит удовольствие нашим чувствам. Нас трогает не только красота нашей планеты, которую олицетворяет эта птица с зелёным оперением в виде веера, но и всё то, что способен создать Человек. Много лет назад, когда моим внукам было соответственно пять, три и два года, из своего путешествия в Азию я привезла внушительных размеров деревянный ящик. Мы его открыли в гостиной, и внутри на соломенной подстилке покоилась метровая алебастровая статуя. Это был безмятежный Будда; молодой и стройный, он медитировал с закрытыми глазами. Трое детей побросали свои игрушки и, безмолвные и очарованные, они долго стояли и смотрели на статую, словно бы ясно понимали, что сейчас они наяву столкнулись с чем-то необычным. Уже прошло много лет, а мои внуки до сих пор приветствуют Будду, каждый раз входя в дом.

После смерти моих родителей мне выпала печальная участь, состоящая в перевозке вещей из их дома. Моей маме удалось купить качественную мебель, украшения и предметы в каждом дипломатическом центре, в котором она была. Это было нелегко, поскольку дяде Рамону приходилось содержать четырёх собственных детей и трёх от моей матери — денег никогда не хватало. Аргумент Панчиты гласил, что утончённость — не нечто спонтанное и дёшево не обходится. Каждое приобретение — очередной повод для драки. Утварь этого дома так много путешествовала по миру, что, имей она добавленную стоимость, точно являла бы собой целое состояние.

Я завороженно смотрела на маму на сцене, которую она сама для себя создавала, как та птичка с зелёной грудкой. От неё я переняла желание обустраивать дом, хотя я осознаю, что ничто не вечно, всё меняется, разлагается, распадается или умирает, отчего я ни за что особенно не цепляюсь.

Разбирая родительские вещи, я узнала, что многое из этого накопленного добра уже бесполезно, поскольку в нашей современной жизни уже нет времени вытряхивать персидские ковры, натирать до блеска столовое серебро или мыть хрусталь вручную, нет и пространства для картин, кабинетного рояля или антикварной мебели. Из всего того, что старательно берегла мама, мне остались лишь несколько фотографий, её портрет, написанный в Лиме, когда она была молодой и очень несчастной женщиной, и старый русский самовар, чтобы подавать чай моим Сёстрам Вечного Беспорядка — кружку подружек этой моей так называемой, довольно неудачно, кстати, молитвенной группы, потому как молитвами там и не пахло.

Двадцатипятилетняя девушка, которую члены семьи и друзья признавали красавицей, своим поведением и уверенностью в себе полностью оправдывавшая этот титул, как-то мне сказала: «У меня есть некоторое преимущество, я высокого роста и нахожусь в лучшей форме, чем обычные девушки, и вдобавок я привлекательная. И, тем не менее, из-за этого меня преследуют. Когда я была подростком, мной воспользовался мужчина. Сексуальное насилие и унижение длились более года, я этого страшно боялась. К счастью, моя семья безоговорочно мне помогла, поэтому я смогла прекратить эти отравляющие отношения. Я ослабла, была неопытна и уязвима, меня обвиняли в кокетстве и в том, что я не оценила риск».

Я не позволила ей отклониться с проторенной дорожки, когда в действиях грабителя вечно обвиняют жертву. Это произошло с девушкой не потому, что она красивая, а просто из-за того, что она — женщина.

Согласно популярному мифу, женщины тщеславнее мужчин, поскольку мы, женщины, заботимся о своей внешности, зато самонадеянность мужчин куда глубже и дороже. Они смотрят на их военную форму с орденами и знаками отличия, на пышность и торжественность, с которыми рисуются представители сильного пола, на крайности, на которые идут мужчины лишь бы произвести впечатление на женщин. Одновременно они вызывают зависть друзей/коллег, демонстрируют свои роскошные атрибуты, например, автомобили и игрушки, характеризирующие их мужское превосходство, как, например, оружие. Я думаю, вывод напрашивается сам собой, заключающийся в том, что все — и мужчины, и женщины — в равной степени грешат самонадеянностью и тщеславием.

Панчита, моя мама, всегда была красивой женщиной, и — мы не можем не признать — это всё же чаще было преимуществом. Сохранились её фотографии девочкой трёх лет, по которым уже было понятно, какой красавицей она станет, и другие снимки, сделанные в девяносто с хвостиком лет, на которых её, несомненно, запечатлели, хотя в её семье никогда не говорили о внешнем виде в физическом плане, поскольку это считалось безвкусицей. Детей не хвалили, чтобы они не зазнавались, и это принималось за норму; если ребёнок лучше успевал в учёбе, он просто выполнял свой долг. Если выигрывал чемпионат по плаванию, ему приходилось лезть из кожи вон, чтобы побить свой рекорд; если девочка рождалась миловидной красавицей, хвастаться ей было нечем, поскольку своим внешним видом она была обязана родительским генам. Всего было мало. Таковым было моё детство, и правда в том, что именно оно в большей степени подготовило меня к жизни, в которой сполна и грубости, и суровости. Когда мои внуки были маленькими, я пыталась применить чилийский метод воспитания, но в этом мне помешали их родители; они боялись, что бессердечная бабушка нанесёт детям психологическую травму.

Панчита жила до зрелого возраста, не ценя дара красоты, но, когда слишком часто слышала об этом от других, то, в конце концов, сама поверила. Когда я привезла в Чили Роджера, моего нынешнего молодого человека, чтобы познакомится с родителями, он, увидев маму, сильно впечатлился и сказал ей, что она очень красивая. Она указала на мужа и, вздохнув, ответила: «А вот он никогда мне об этом не говорил». Дядя Рамон сухо вмешался: «Так и есть, но я первым её увидел».

В последние месяцы её жизни, когда ей уже требовалась помощь буквально во всём, мама заметила мне, что уже смирилась с необходимостью принимать помощь, за которую всегда благодарна. «Если человек от кого-то зависим, он становится смиренным», — призналась она. И после паузы, в которую сказанное всё крутилось в её голове, добавила: «Но скромность не отменяет тщеславия». Насколько позволяла обездвиженность, она всегда одевалась элегантно. Когда вставала утром и ложилась спать, её целиком натирали увлажняющим кремом, дважды в неделю приходил парикмахер, чтобы вымыть и уложить волосы. Мама ежедневно делала макияж, хотя и осторожно, «потому что нет ничего смешнее аляповатой старухи», — как говорила она сама. В девяносто с лишним лет отражение в зеркале её устраивало. «Я неплохо выгляжу, несмотря на возрастные изменения не в лучшую сторону. Те мои немногие подруги, которые ещё живы, выглядят как игуаны».