Чтение онлайн

К счастью, сексуальность больше не регулируется жёсткими правилами или классификацией. Внуки уверяют меня, что они не двуполые, и, когда они знакомят меня со своими друзьями, я должна спрашивать у каждого, какое местоимение человек предпочитает — он или она. Мне нелегко это запомнить, поскольку я живу в Калифорнии, и английский — мой второй язык, а порой бывает так, что приходится спрягать глагол в единственном числе вместе с местоимением, стоящим во множественном числе. В испанском языке всё гораздо сложнее, потому что существительные и прилагательные изменяются по родам.

Неоднозначность с местоимениями началась в бывшей Югославии, которая после ужасных войн с 1991 по 2006 год разделилась на шесть суверенных республик: Словению, Хорватию, Боснию и Герцеговину, Черногорию, Северную Македонию и Сербию. В этой обстановке войны и чрезмерного мачизма, патриотизм являлся неразделимой смесью патриархата, народа и женоненавистничества. Под мужественностью понимались мощь, власть, насилие и завоевание. Женщин и девочек, относящихся к собственной группе, следовало защищать, поскольку они рожали детей народу страны. Женщины врага систематически подвергались насилию и пыткам, преследовавшим план оставить их беременными и унизить врагов-мужчин. По приблизительным подсчётам сербы изнасиловали двадцать тысяч боснийских женщин-мусульманок, хотя эта цифра, скорее всего, намного выше.

В конце конфликта молодёжь отвергла половое разделение, навязанное ультранационализмом. Она отказалась от классификации людей на мужчин и женщин и изменила бывшие в употреблении местоимения на имеющие двойное значение. В Соединённых Штатах и остальной Европе такая практика появилась несколько лет спустя. В испанском языке прижилось «elle» и «elles», а также нейтральное окончание для имён существительных и имён прилагательных, например, слово amigue вместо привычных «подруга (amiga)» и «друг (amigo)». В некоторых случаях также используется окончание женского рода вместо окончаний мужского рода, как, например, в названии политической партии Unidas Podemos вместо Unidos Podemos (левый избирательный союз). Это сложно, но полагаю, что со временем мы привыкнем к навязанному нам употреблению слов.

Язык очень важен, поскольку, как правило, определяет наш образ мыслей. В словах заключается сила. Патриархату подобает классифицировать людей — так их гораздо легче контролировать. Мы автоматически соглашаемся, что нас разделяют по категориям: пол, раса, возраст и т. д., но многие молодые люди бросают вызов такому разделению.

Очевидно, мужские и женские роли остались в прошлом, теперь можно выбирать среди различных альтернатив в зависимости от настроения на данный момент, хотя я фатальный гетеросексуал, что сильно ограничивает мои возможности, потому что женщины моего возраста — люди куда более интересные и стареют они в разы лучше мужчин. Вы полагаете, я преувеличиваю? Оглядитесь вокруг.

Силы мракобесия, в особенности таковые религии и традиций, лишают женщин права пользоваться своей сексуальностью и получать от этого удовольствие. Этому есть немало примеров, начиная с навязчивой идеи насчёт девственной плевры и женской верности и заканчивая калечащими операциями на половых органах и ношением паранджи. Сексуальная женщина пугает мужчину. Нужно контролировать её, чтобы удостовериться в отсутствии у неё беспорядочной половой жизни, в том, что она не имеет права сравнивать своего партнёра с другими мужчинами или вовсе обходиться без него. Если она ищет удовольствия и разнообразия, он не может быть уверен в своём отцовстве.

На Западе силы мракобесия несколько отступили, хотя они и продолжают действовать скрытно. Я выросла во времена необузданного мачизма, когда сексуальное желание и распущенность считались исключительно мужскими чертами. Предполагалось, что женщины по своей природе целомудренные и их нужно соблазнять. Мы не могли способствовать соблазнению нас самих, нам приходилось делать вид, что уступаем, утомившись окончательно, лишь бы нас не клеймили «распущенными». Если мы так поступали, мужчина трубил о своём подвиге, мы «отмахивались» и переходили в категорию «свежих». Половое влечение у женщин отрицалось, а любая альтернатива гетеросексуальным и моногамным отношениям рассматривалась как отклонение или грех.

О, как вы к женщинам жестоки

за их приверженность к грехам!..

Но неужель не ясно вам,

откуда женские пороки?

Из женщин — символ суеты

не ваше ль делает искусство?

Но, разбудив в них злые чувства,

вы требуете доброты.

[…]

Но кто достойней осужденья

в бесплодно-горестной борьбе:

та, что доверилась мольбе,

иль тот, кто расточал моленья?

И кто познает горший стыд

(пусть даже оба виноваты):

та, что грешит и ждет расплаты,

иль тот, кто платит и грешит?

Сестра Хуана Инес де ла Крус, «Невежественные мужчины»

Перевод И. Чежеговой

На протяжении всей жизни я была неизлечимым романтиком, хотя роман как литературный жанр для меня всегда вызов. Я уже пишу много лет, так и не развив в себе талант мастеров романтических произведений и знаю, что никогда этого не достигну. Я пытаюсь вообразить любовника, которого хотели бы мои читатели в общем, но клубок мужских добродетелей мне не даёт это сделать. Полагается, что идеал должен быть красивым, сильным, богатым или могущественным и никак не глупым, разочаровавшимся в любви, но готовым к соблазнению главной героини, а, в конце-то концов, зачем ещё мне продолжать. Я никого не знаю, кто послужил бы мне образцом.

Допустим, мне удастся создать киношного любовника, скажем, идеального мужественного молодого человека, одни мускулы да загорелая кожа, длинные чёрные волосы и этакий бархатистый взгляд. Как, например, Уберто Наранхо в романе «Ева Луна», он непременно выйдет типом опасным и скользким; как правило, его привлекательность оказывается роковой для моего персонажа-женщины, в самой развязке убитой горем, если, конечно, в середине произведения я сама его не убью в подходящий момент. Иногда герой получается хорошим человеком, но если становится чересчур романтичным, ему лучше умереть, ведь только таким способом можно избежать счастливого финала любовного романа, как случилось с Райан Миллер в романе «Игра в «Потрошителя». В данном случае мне пришлось выбирать: убить его или его собаку Аттилу. А что предприняли бы вы?

Возлюбленные моих книг — фанатичные партизаны, продавцы с заячьей губой, учителя-вегетарианцы, те невидимые, кому за восемьдесят, солдаты-инвалиды и другие. Есть и редкие исключения, пережившие мой инстинкт убийцы, — таковы Родриго де Кирога и Зорро. Первый — исторический персонаж, отважный конкистадор Чили, супруг Инес Суарес. Он спасся от моих ножниц, потому что его я не придумала; в реальной жизни он погиб в бою в преклонном возрасте. Зорро тоже не моё детище. Этому человеку в маске, выходцу из Калифорнии, более ста лет, а он продолжает лазить по балконам и соблазнять невинных девушек и скучающих супруг. Я не могу его убить, потому что авторские права на героя принадлежат хорошим адвокатам.