Чтение онлайн

Однако если железная воля Наполеона и ослабела немного при виде чудной женщины, то во всяком случае эта слабость была непродолжительна, потому что судьба Пруссии была давно уже решена в его голове. Никоим образом он не поставил бы в зависимость свои политические намерения от чувства своего сердца. Такой государственный человек, как он, не мог поддаться подобному влиянию. Что он уже давно установил свой план действия, нам ясно из его слов, сказанных генералу Гурго на острове Св. Елены: «Королева Луиза приехала слишком поздно в Тильзит; у меня все было уже решено… Я не мог уступить Магдебурга, потому что он был мне нужен, чтобы поддержать саксонского короля».

Веселая и полная надежд поехала королева Луиза в 8 часов вечера на парадный обед императора в сопровождении маршала Бертье. Она была в очень бодром настроении во все время обеда, на котором кроме Фридриха-Вильгельма и императора Александра присутствовали еще принц Генрих прусский, великий князь Константин, король Иоахим Мюрат, кронпринц Людвиг баварский и старушка графиня Фосс. Луиза сияла своей очаровательной красотой. На ней было ярко-красное, затканное золотом газовое платье. Головным украшением ей служил красный шелковый тюрбан, который шел к ней как нельзя лучше. Наполеон шутил над этим головным убором, говоря, что он не должен нравиться императору Александру, потому что он во враждебных отношениях с турками. В таком же шутливом тоне Луиза возразила ему, что ее тюрбан, однако, должен быть в высшей степени приятен его слуге, мамелюку Рустаму. Словом, весь обед прошел в очень приятном и оживленном настроении. Наполеон все время был полон самой внимательной предупредительности по отношению к королеве и необыкновенно любезно разговаривал с ее гофмейстериной графиней Фосс.

После обеда он взял из одной неподалеку стоявшей вазы красную розу и галантным жестом подал ее королеве. Эта последняя на момент поколебалась принять ее, но, как истая женщина, она и при этом случае вспомнила о своей дипломатической задаче и сказала, что да, она принимает ее, но только вместе с Магдебургом. Это послужило поводом к переходу разговора на текущие события. Наполеон спросил Луизу, как, собственно, Пруссия дерзнула воевать с ним, на что Луиза дала ему так восхваляемый Талейраном гордый ответ: «Ваше величество, слава Фридриха Великого ввела нас в заблуждение относительно нашего могущества». Так как министр не присутствовал при первом разговоре Наполеона и Луизы, то он мог услышать эти ее слова только при втором их свидании за обедом. Наполеон был очень вежлив, однако и на этот раз не дал ей никаких определенных обещаний. «Она выказывала передо мной весь свой ум, а его у нее было много, – говорил он на острове Св. Елены. – Ее манеры были очень приятны, но я решил остаться твердым, хотя мне приходилось все время быть настороже, чтобы не взять на себя каких-либо обязательств и не надавать двусмысленных обещаний, тем более что за мной внимательно наблюдали, особенно император Александр». Тем не менее этот день закончился надеждами для Луизы; она не была недовольна результатом своего разговора с французским императором, потому что под конец он сказал ей: «Мадам, мне всегда рассказывали, что вы вмешиваетесь в политику, а теперь, после всего, что я слышал, я сожалею, что это неправда».

И тем печальнее было разочарование, тем горше испытание, которое ей пришлось пережить на другой день. Мир, который до ее прибытия в Тильзит все еще находился в неопределенном положении, был внезапно заключен и подписан в двадцать четыре часа, и Наполеон перед этим не пожелал еще раз видеться с Луизой. В этот день он несколько раз проезжал верхом мимо ее дома, но не поднимался к ней наверх. Не боялся ли он в конце концов не устоять против обаяния ее личности, как русский император в 1802 году, который только в угоду королеве сделался союзником Пруссии? Честолюбивые планы Наполеона и его политика не допускали, чтобы в его сердце могло проникнуть чувство, способное склонить его к более мягким условиям, что случилось бы вполне естественно со всяким другим, будь он на его месте. И действительно, еще вечером 6 июля он говорил русскому царю: «Прусская королева – очаровательная женщина; ее душа соответствует ее уму, и, право, вместо того, чтобы отнимать у нее корону, является искушение положить еще и другую к ее ногам…». «Король пришел тогда вовремя, потому что еще четверть часа – и я, кажется, согласился бы на все ее просьбы».

И все же, к своему горю, Луиза должна была узнать, что он предъявил еще более суровые требования, чем до ее прибытия. Такой несчастный исход ее миссии поразил ее, как глубочайшее личное унижение. Но во всяком случае та поспешность, с которой действовал Наполеон, дает право думать, что он не чувствовал себя перед ней достаточно твердым и уверенным, хотя он и говорил своему главному шталмейстеру Коленкуру: «Мой план был непоколебим, и видит Бог, что прекраснейшие глаза в целом мире, – а они были действительно прекрасны, Коленкур, – не могли бы ни на йоту поколебать меня в моем решении!». Также и императрице Жозефине он писал 7-го и, вероятно, 8 июля: «Королева Пруссии присутствовала вчера у меня на обеде. Я должен был все время быть очень настороже, чтобы не согласиться на некоторые уступки в пользу ее мужа, к которым она хотела меня принудить. Она очень мила и любезна… Когда ты получишь эти строки, мир с Пруссией и Россией будет заключен и Жером будет признан королем Вестфалии с тремя миллионами жителей…». Во втором письме он пишет ей: «Прусская королева – восхитительная женщина. Она очень мила и любезна со мной. Но тебе нечего ревновать. Я точно клеенка, к которой не пристает вода… Впрочем, на этот раз мне слишком дорого обошлось бы разыгрывать из себя галантного кавалера».

Условия мира сделались известны. Пруссия должна была уступить все провинции западнее Эльбы, Коттбус, Куксгавен, области Неце и Кульм, Новую Восточную Пруссию, Южную Пруссию и Данциг с милей расстояния вокруг городя. Мемель был назначен русскому императору, но он от него отказался. Часть Восточной Пруссии отошла к Саксонии под именем герцогства Варшавского. Жером, как мы уже видели из письма Наполеона, сделался королем Вестфалии. Кроме того, Пруссия обязывалась закрыть свои гавани для английской торговли, – словом, она всецело отдалась в руки победителя.

Большего позора королеве Луизе не могло быть нанесено. Она приехала в Тильзит, она презрела всю свою гордость, она пренебрегла своим самолюбием и своим рангом, чтобы просить Наполеона о более мягких условиях для ее страны. И что же? Она не добилась ни малейшей уступки! При подписании мира Наполеон сказал графу фон-дер-Гольцу, что все, что он говорил с королевой, были лишь вежливые фразы, и Пруссия обязана своим независимым существованием только русскому императору, потому что не будь его, он посадил бы своего брата Жерома на прусский трон. «Королева Луиза, – продолжал он, – никогда не была моим другом… но я не сержусь на нее за это. Как женщине, ей не было необходимости входить в такое детальное обсуждение политических событий. Она наказана за свое властолюбие, но все же она проявила много твердости характера в несчастье… Нужно отдать ей справедливость, что она говорила очень умно… По крайней мере, она обнаружила по отношению ко мне больше доверия, чем король, который не счел нужным одарить меня таковым».

Вечером королеве предстояла еще мучительная пытка снова встретиться с Наполеоном за столом. Он давал в честь ее последний обед. Но он был скорее похож на похоронные поминки. Все общество было в молчаливом и подавленном настроении, и сам Наполеон казался смущенным. На всех присутствующих события лежали тяжелым гнетом, разговор не вязался и был принужденным, несмотря на то, что Мюрат со свойственным ему всегдашним оживлением пытался настроить всех на более веселый тон.

Когда по выходе из-за стола королева еще раз попыталась заговорить с Наполеоном о политических событиях, так как до последнего момента она не хотела оставлять ничего неиспробованным, то он довольно грубо осадил ее словами: «Вы хотите принуждать меня до последнего момента?». И все же, когда она шла под руку с Наполеоном до своего экипажа, она не могла удержаться, чтобы не сказать ему еще раз: «Возможно ли, что после того, как я видела лицом к лицу человека целого столетия и истории, он не захотел дать мне удовлетворения сохранить ему вечную благодарность?». На что он ей коротко ответил: «Что вы хотите, мадам? Я достоин всяческого сожаления, потому что это дело моего злого рока!».

Глубоко опечаленная и оскорбленная, уехала королева из Тильзита. Как Мария Тюдор, она любила после говорить: «Если бы можно было открыть мое сердце, то там нашли бы похороненным имя Магдебурга». Никогда больше она не видела Наполеона, хотя незадолго до своей смерти имела намерения увидеться с ним еще раз. Но все же, несмотря на то, что она считала себя обманутой жертвой Наполеона, ее мнение о нем после свидания с ним в Тильзите стало гораздо благосклоннее прежнего.

Впрочем, в 1808 году, когда она узнала, что император Александр должен встретиться с Наполеоном в Эрфурте, ее ненависть сказалась еще раз. По этому поводу она писала царю из Кенигсберга 8 сентября: «Итак, вы увидитесь опять с Наполеоном, с этим человеком, который, как я знаю, вам настолько же антипатичен, как и мне, с этим человеком, который давит все и всех, а тех, которых не может тотчас же подчинить себе, хочет побудить к поступкам, последствием коих будет для них потеря преимуществ, никогда не бывших его уделом, – а именно потеря общественного уважения! Заклинаю вас, дорогой кузен, со всей нежностью, на какую только способна моя дружба к вам, берегитесь этого ловкого лгуна. Послушайтесь моего голоса, который говорит только для вас, для вашей славы… Не допускайте внушить вам предпринять что-либо против Австрии!». Известно, однако, как «дорогой кузен» последовал советам королевы.

Все же, помимо этих излияний, обращенных к другу, в своих выражениях о Наполеоне Луиза была значительно мягче, чем прежде. Этому, может быть, способствовало то обстоятельство, что сам император со времени своего свидания с ней при каждой возможности выражал ей свое полнейшее уважение и восхищение. Если речь заходила о прусской королеве, он всегда говорил о ней с высшей похвалой. Никогда больше он не позволял себе высмеивать или оскорблять ее личность. Теперь, когда он знал ее, он понимал, что такая женщина заслуживает только уважения, почтения и восхищения. После событий в Тильзите он сказал императору Александру, что по его мнению королева могла бы лучше править официальными делами, нежели король. И если все-таки Луиза, несмотря на свой ум и такт, не смогла ничего добиться, то причиной этого было не ее дипломатическое неумение, а то, что воля Наполеона в политике была непреклонна и ни за что на свете он не мог допустить, чтобы влияние женщины могло изменить что-либо из его решения. «Государства гибнут, как только женщины забирают в свои руки официальные дела… Для меня достаточно, если женщина пожелала чего-нибудь, чтобы как раз сделать обратное». Это было его принципом, и от него он никогда не отступал.

Второй брак Наполеона был его погибелью. Политика связала его с австрийской эрцгерцогиней, политика разлучила его с ней. Это сказал уже в 1813 году князь Шварценберг. Сам Наполеон называл эту эпоху своей жизни «пропастью, замаскированной цветами». И действительно, как только засохли цветы, скрывавшие вначале от его взоров бездну, она зазияла перед ним своей страшной глубиной. Но было уже слишком поздно. Он думал этим союзом доставить себе и Франции огромную политическую выгоду и прежде всего обеспечить длительный мир, а также баюкал себя пагубной мыслью, что могуществом он может достигнуть того, в чем ему было отказано по рождению. Его честолюбие было удовлетворено. Этой своей женитьбой он дал миру беспримерное в истории времен и народов зрелище: он, выскочка, сын революции, узурпатор, и он выбирает себе супругу из стариннейшего из царствующих европейских домов. Он, Наполеон Бонапарт, сделался зятем императора Австрии, который незадолго еще до этого носил титул «императора Германии»! Итак, Наполеон окончательно был принят в королевскую среду. Для его династии был заложен краеугольный камень, потому что эта юная эрцгерцогиня представляла верную гарантию в том, что она даст наследников. «Благо Франции требует, чтобы основатель четвертой династии жил до преклонного возраста, окруженный непосредственным потомством, как защита и порука для всех французов и как залог славы Франции!» Так говорил сын разведенной Жозефины, принц Евгений в государственном совете 16 декабря 1809 года.