Чтение онлайн

Весь церемониал, выработанный с такими невероятными усилиями до мельчайших подробностей, вдруг был забыт. Что Наполеону было за дело до суждений придворных? Он ведь не был прирожденным принцем, значит, не был воспитан на всех тех правилах внешности, которые играют такую видную роль в жизни природных монархов и их окружающих. Наполеон прежде всего был человек. Как таковой, он хотел встретить свою жену не в роли императора.

В сопровождении только своего зятя Мюрата, закутанный в знаменитую серую шинель (расшитые фраки он скоро снова отложил в сторону и облекся в свой обычный простой мундир), выехал Наполеон 28 марта навстречу невесте в простом незаметном экипаже без императорских гербов. Он решил поразить Марию-Луизу неожиданностью: подойти неузнанным к ее экипажу и, назвавшись императорским посланным, вручить ей письмо.

В Курселе оба путешественника встретились с первыми экипажами поезда невесты. Это было как раз в то время, когда меняли лошадей. Никем не замеченные, Наполеон и Мюрат стали неподалеку от церкви, мимо которой должен был проехать экипаж Марии-Луизы. Дождь лил как из ведра, но Наполеон ничего этого не замечал, – так велико было его нетерпение. Ему не пришлось долго ждать. Когда приблизилась карета Марии-Луизы, он быстро подошел и хотел было уже передать молодой императрице письмо, как его узнал шталмейстер Оденард, который, конечно, не знал об его намерении. Он распахнул дверцы кареты и провозгласил немало удивленным пассажиркам, Марии-Луизе и Каролине: «Его величество император!». И вот Наполеон уже сидел в насквозь промокшем платье рядом со своей молодой женой и осыпал поцелуями ее зардевшееся как пурпур лицо.

Конечно, из предполагавшегося неожиданного сюрприза ничего не вышло. После нескольких минут взаимного разглядывания друг друга украдкой и после того, как Мария-Луиза пришла немного в себя от своего испуга, она заговорила первая. «Ваше величество, – сказала она, – вам не польстили на портрете». Правда, она представляла его себе гораздо хуже, чем он был на самом деле, и отнюдь не находила его похожим на маршала Бертье, как ей говорили. И она была этому очень рада, потому что герцог Нейшательский был совсем не в ее вкусе.

Наполеон казался тоже приятно пораженным всей особой Марии-Луизы. Его предположения, по-видимому, не обманули его. Однако красивой Марию-Луизу нельзя было назвать. Ее полное лицо носило слабые следы оспы, губы были, пожалуй, слишком толсты, голубые глаза слишком светлы и далеко расставлены, а высокий стан, пожалуй, слишком пышен. Но общее впечатление от внешности юной эрцгерцогини было в высшей степени приятное. Ее цветущая юношеская свежесть сглаживала все недостатки. Румяные свежие щеки, обилие темнорусых волос, кроткая, приятная улыбка придавали этим, пожалуй, грубым чертам лица большую прелесть. Но ее ноги и руки были действительно красивы; ножки у нее были такие маленькие и узкие, что казалось странным, как они могут носить такое пышное тело. «Молодая императрица, – говорил Меттерних, – будет и должна нравиться в Париже своей добротой, своей необычайной кротостью и простотой. Скорее некрасивая, чем хорошенькая, она тем не менее прекрасно сложена, и если она будет красиво причесана и одета, то будет очень представительна».

Но парижан не так-то легко было удовлетворить с внешней стороны, как представлял себе Меттерних. Он не думал о том, что Марии-Луизе доставалось наследство, которым не так-то легко было управлять. Он забывал о том, что предшественницей ее была женщина, искусившаяся во всех ухищрениях кокетства и способов нравиться и не пренебрегавшая ничем, чтобы завоевать себе друзей. При этом Жозефина обладала несравненной грацией креолки, любезностью в обращении и гибкостью ума и изысканным, чисто парижским вкусом в туалетах, – всем тем, что сделало ее любимицей французского народа. Всеми этими качествами отнюдь не обладала Мария-Луиза. Мать Наполеона в своих воспоминаниях говорит о ней, что «она была лишена всякого вкуса, если к ней приглядеться», и даже Бертье, который не скупился на лесть императору, и тот не находил ее красивой. Но умственный уровень Марии-Луизы был незаурядный, и образованием она далеко превосходила Жозефину. Она получила превосходное, хотя в некоторых отношениях и одностороннее воспитание. Она была музыкальна, любила искусства и литературу и всегда, насколько возможно, старалась образовать себя. Она говорила кроме своего родного языка на венгерском, богемском, французском и английском языках и имела довольно основательные познания в испанском, итальянском, латинском и даже турецком языках. Во всяком случае, она не умела скучать; она всегда умела найти себе какое-нибудь занятие. Все эти ее свойства увенчивало действительно глубокое религиозное чувство, которое даже Наполеону внушало уважение, и ее необыкновенная кротость и добродушие. Французский посланник в Мюнхене граф Отто рекомендовал эрцгерцогиню своему императору в следующих словах: «Кротость, доброта, глубокое религиозное чувство и сознание своего долга делают из нее образец, о котором говорит весь город».

Но теперь, когда Наполеон ехал рядом со своей молодой супругой, он пока что видел только ее внешние качества. И он явно торопился в тот же вечер прибыть в Компьен. Там для императрицы был приготовлен дворец, тогда как для самого Наполеона до 1 апреля, когда должно было состояться официальное бракосочетание, было предназначено здание казначейства. Церемониал предписывал далее ужинать в Суассоне и там переночевать, но император отменил свои собственные распоряжения и велел ехать прямо в Компьен. Туда весь поезд прибыл в десять часов вечера под проливным дождем. Император наспех представил свою молодую супругу присутствующим членам семьи и сановникам, едва дал время молодым девушкам города, пришедшим в замок с цветами приветствовать новую императрицу, сказать свои приветственные речи и поспешно удалился с ней во внутренние покои дворца. Так как их величеств ждали только на другой день и ничего не было приготовлено, то наскоро был сооружен кое-какой ужин, на котором, однако, присутствовала только королева Каролина в качестве третьего лица.

Во время ужина Мария-Луиза держала себя необыкновенно робко и застенчиво, но именно эта ее робость придавала ей в глазах Наполеона особую прелесть, которой он не знал в Жозефине. Когда он наклонялся к ней и говорил ей что-нибудь тихим голосом, Мария-Луиза краснела до ушей или давала наивные ответы. Когда он спросил ее, что отец сказал ей, когда она уезжала, она ответила с невинной откровенностью: «Он сказал мне, что я должна всецело отдаться вам и все делать, чего вы от меня потребуете».

Около часу ночи все уже было тихо в компьенском дворце. Свечи были потушены, люди удалились из передней, со двора исчезли слуги и экипажи. Как мы уже знаем, согласно предписанию император тоже должен был удалиться после ужина, но он остался. Перед тем как войти в замок, он предварительно осведомился у кардинала Феша, действительно ли предварительная церемония в Вене делала его законным супругом эрцгерцогини. «Да, – ответил ему Феш, – вы по гражданским законам муж эрцгерцогини Марии-Луизы». Кардиналу и в голову не могло прийти, с какой целью Наполеон задал ему этот вопрос. Но он этим путем успокоил свою совесть и с легким сердцем остался во дворце.

На следующее утро он велел подать общий завтрак к постели молодой императрицы и целый день был в добром и веселом настроении. При одевании он спросил камердинера Констана, очень ли бросилось в глаза, что он так резко нарушил этикет. Он был счастлив, до такой степени счастлив, что в угоду Марии-Луизе одел к обеду один из тех расшитых фраков, которые ему сделал портной короля Мюрата. Однако это было в последний раз, что он сделал туалет, потому что на следующий день он опять появился в своем темно-зеленом мундире.

Его счастье прорвалось также наружу и в письме к тестю, которому он писал 29 марта 1810 года: «Дочь вашего величества находится здесь уже два дня. Она превзошла все мои ожидания, и мы не перестаем давать друг другу взаимные доказательства нежных чувств, которые нас соединяют. Мы подходим друг к другу как нельзя лучше. Я вполне надеюсь сделать ее счастье и обязан своим вашему величеству. Позвольте мне поблагодарить вас за прекрасный подарок и порадовать ваше родительское сердце уверением, что я гарантирую вам счастье вашей возлюбленной дочери».

Официальное торжество гражданского бракосочетания Наполеона с Марией-Луизой произошло 1 апреля в Сен-Клу. И только 2 апреля их соединила также и церковь, как мужа и жену, в лице кардинала Феша в залах луврского дворца. В этот же день молодая императрица вступила в столицу Франции.

В смысле пышности и роскоши парижане еще никогда не видали ничего подобного. Придворные дамы были одеты в драгоценнейшие туалеты и осыпаны дорогими камнями. Сама Мария-Луиза появилась в платье из серебряного тюля, расшитого драгоценными камнями, и буквально утопая в бриллиантах. Одно это ее венчальное платье стоило 12 000 франков.

И казалось, небо тоже захотело принять участие в этом блестящем празднестве. После бурной ночи с проливным дождем на утро засияло солнце и облило своими лучами свадебный кортеж, двигавшийся от Сен-Клу в Париж. Парижский народ находился в настоящем праздничном ликовании; он был не менее счастлив и горд, чем сам Наполеон от сознания, что он держит в своих руках настоящую царскую дочь. Парижане приветствовали Марию-Луизу с неописуемой радостью. Они были уверены, что их новая молодая государыня несет с собой счастье для страны и подарит ей наследника. Народ был прямо готов броситься к ногам Марии-Луизы. Но ее непреодолимая застенчивость, может быть, и составлявшая ее прелесть в интимной жизни, очень вредила ей в официальности. В конце концов приписали на долю ее гордости то, что было лишь следствием ее робкой сдержанности. Она не умела, как Жозефина, любезно раскланиваться и улыбаться, проезжая среди восторженно шумящей толпы. Она не умела скрывать свои настроения и недомогания, а была всегда такой, как она есть. Если она чувствовала себя усталой или у нее болела голова от всех этих бесконечных формальностей, которые она ненавидела от всей души, то она этого не скрывала и удалялась, не заботясь о всей этой толпе, дожидающейся одного ее взгляда. Жозефина скорее умерла бы, но не показала народу своего недомогания, если нужно было представительствовать. Для каждого у нее находилось приветливое слово, ласковая улыбка, дружественный взгляд. Мария-Луиза никогда не могла найти нужных слов, или же если она их произносила, то они выходили у нее робкими и неловкими, хотя французским языком она владела не хуже своего родного.