Чтение онлайн

Когда Луизе предложили пойти навстречу так мало великодушному победителю, который так глубоко оскорбил ее, чтобы выпросить у него что-нибудь для своей страны, то вначале она почувствовала себя униженной подобным требованием и вся ее гордость возмутилась. Она говорила генералу Кесселю: «У меня такое чувство, точно я иду навстречу смерти, точно этот человек велит умертвить меня». Но ее светлый ум вскоре охватил все положение вещей. Она поняла, что должна принести жертву ради своего народа и своего мужа, и в конце концов принесла ее охотно. Это свидание трех монархов, так различных между собой, кроме того, не внушало ей ни доверия, ни надежд. Не писала ли она относительно этого 27 июня своему мужу: «Я очень не доверяю этой встрече в Тильзите. Ты и император (Александр), оба олицетворение честности и правдивости, рядом с олицетворением хитрости, с дьяволом, «доктором Фаустом и его Фамулусом», – под Фамулусом она разумела министра Талейрана, – нет, из этого ничего не выйдет и никто еще не дорос до такой изворотливости!». А три дня спустя: «Я иду, я лечу в Тильзит, если ты этого хочешь, если ты думаешь, что я могу принести какую-нибудь пользу».

В начале июля король написал ей несколько благосклонных слов о Наполеоне. «Однако, какая это светлая голова! – восклицает он в одном письме. – И, как я часто говорил, сколько добра он мог бы сделать, если бы хотел! Он с его средствами мог бы быть благодетелем человечества, как до сих пор со своим ненасытным честолюбием он был только его бичом». И в другой раз опять он дает не лишенную меткости характеристику Наполеона: «Нужно только видеть, как он ездит верхом, чтобы понять целиком этого человека. Он скачет всегда в карьер, не заботясь о том, что падает и сокрушается позади него».

В сердце Луизы не было надежды. Но ее верующая душа возлагала все упование на Бога, на его высшую помощь. Во время своего печального пребывания в Мемеле она писала после фридландских событий своему отцу, герцогу Карлу-Людвигу-Фридриху Мекленбург-Стерлицкому. «Не думайте однако, что малодушие заставляет меня опускать голову. У меня есть две главные основы, которые поддерживают меня всегда: первая – это мысль, что мы не игрушка случайности, но находимся в руке Божьей и провидение направляет нас, а вторая – это то, что мы гибнем с честью!.. Я все переношу с тем спокойствием и покорностью, которые даются только спокойной совестью и чистой верой. Поэтому будьте уверены, дорогой отец, что мы никогда не можем быть вполне несчастны и что, может быть, некоторые, отягощенные короной и счастьем, не так радостны, как мы».

С подобными чувствами в сердце, хотя и подавленная сознанием, что она, как просительница, без приглашения со стороны повелителя мира предпринимает свое путешествие, отправилась королева в Тильзит. Потому что хотя Наполеон и осведомился участливо у короля об ее больном ребенке, принцессе Александрине, а потом за обедом пил за здоровье королевы Луизы, то все же с его стороны не было ей сделано официального приглашения. Она дрожала перед страшным моментом, когда ей придется очутиться лицом к лицу с этим человеком; не считала ли ведь она незадолго до этого себя счастливой по сравнению со своим мужем, потому что ей не нужно было присутствовать при свидании с «чудовищем»! Но мысль, что при взгляде на нее, пристыженный ее достоинством, он согласится на более мягкие условия, придавала ей мужество. Надежда оживляла ее. Она ведь не могла тогда думать и предполагать, что ее поездка в Тильзиг не принесет никаких результатов.

4 июля королева в сопровождении графинь Фосс и Тауенцин и камергера Буха прибыла в Пиктупенен, главную квартиру короля, и остановилась в церковном доме. 5 июля Коленкур и Дюрок имели у нее аудиенцию и передали ей извинения императора, что он не может сделать ей визита в Пиктупенен, так как он не имеет права переступать нейтральную границу. Поэтому он приглашает королеву приехать к нему в Тильзит. Итак, Луиза на следующий день, 6 июля, поехала в Тильзит к французскому императору, который в тот же день писал Жозефине в Париж: «Прекрасная прусская королева будет сегодня обедать со мной».

Луиза остановилась в доме, предоставленном в Тильзите в распоряжение Фридриха-Вильгельма, хотя Наполеон приказал устроить для королевы отдельный дом со всей роскошью, какую только можно было найти в городе. Ей казалось унизительным принять этот знак внимания от своего врага. Император Александр, Фридрих-Вильгельм и граф фон-дер-Гольц, преемник Гарденберга, ожидали ее в скромном помещении. Царь успокаивал ее и сказал ей: «Возьмите это на себя и спасите государство». Вообще все старались ободрить ее перед предстоящим тяжелым моментом. У бедной королевы голова шла кругом, и она воскликнула с отчаянием, обращаясь ко всем окружающим: «Ах, теперь, пожалуйста, помолчите, чтобы я могла успокоиться и собраться с мыслями!».

Вскоре перед домом послышался лошадиный топот. Королеву оставили одну. Графиня Фосс и графиня Тауенцин сошли вниз, чтобы встретить Наполеона. Он приехал верхом в сопровождении всего своего генерального штаба, чтобы отдать визит прусской королеве. Александр и Фридрих-Вильгельм встретили его у дверей. Он легко соскочил с лошади и взбежал по лестнице наверх, где его встретила Луиза, представленная королем.

Королева Луиза в этот момент была прекраснее, чем когда-либо. Ее красота была поистине царственной. Горе и заботы придали ее благородным чертам бесконечно трогательное выражение мученицы. Нежные розы ее щек побледнели, и от этого все лицо ее казалось обвеянным чем-то неземным, проникнутым какой-то высшей одухотворенностью. Ее прекрасные глаза сияли в предчувствии того доброго дела, которое ей удастся совершить, потому что теперь она была уверена, что сможет смягчить сердце победителя. Ее высокий стан, идеально пропорциональный, полный нежной грации и одновременно высшего достоинства, был задрапирован мягкой затканной серебром тканью шелкового крепа. В темных локонах мерцала жемчужная диадема, словно составленная из пролитых ею слез. Словом, вся личность королевы была полна такого неотразимого очарования и благородного достоинства, что Наполеон в первый момент немного смутился, хотя впоследствии смело утверждал, что королева приняла его, как Шимена на сцене в исполнении мадемуазель Дюшенуа, что ей очень повредило в его глазах.

Королеве же, наоборот, то дело, ради которого она решилась на этот шаг, придало мужества и твердости, хотя она как раз могла очутиться в высшей степени неприятном положении. Она была полна «великой мысли о своей обязанности». Ее ясный ум заставил ее в этот момент забыть все прошлое. Она приняла императора вежливыми словами относительно жалкой лестницы, по которой ему пришлось подняться, чтобы дойти до нее. Наполеон тоже овладел собой и довольно галантно ответил ей: «Чего только нельзя сделать, чтобы добраться до такой цели?». Затем они долго говорили друг с другом. Ни один свидетель не присутствовал при этом разговоре между императором французов и королевой Пруссии; министр Талейран и тот отсутствовал.

На Луизу «страшилище» не произвело особенно отталкивающего впечатления. Все, кто были близки ей, – ее муж, графиня Фосс, фрау фон-Берг и другие, – все сходились во мнении относительно отталкивающего безобразия Наполеона. Фридрих-Вильгельм изобразил ей его человеком «в высшей степени вульгарной наружности», фрау фон-Фосс – «необыкновенно безобразным, с толстым, раздутым темным лицом, маленьким, сутулым и совсем без фигуры». Она находила, что он страшно ворочал своими большими, круглыми глазами и весь был «истинное воплощение выскочки». Только рот и зубы казались ей недурными.

Королева Луиза была справедливее. Ей показалось, что голова Наполеона по чистоте линий напоминает головы цезарей и что у него в лице благородное и аристократическое выражение. Позднее она писала своему любимому брату Георгу: «Его голова прекрасной формы; черты лица свидетельствуют о мыслящем человеке. Весь его облик напоминает облик римского императора. При улыбке у него вокруг рта появляется складка доброты; вообще, он может быть очень любезным». Словом, когда Наполеон стоял перед ней в своем простом зеленом мундире без всяких знаков отличия, то ей прямо не верилось, что этот маленький человек своим честолюбием принес столько несчастий ее стране. И это примиряющее настроение помогло ей с первого же момента овладеть собой и заговорить о том, что угнетало ее сердце. Она сказала Наполеону, что ей хочется, чтобы он не вынес о ней ложного впечатления: если она вмешивается в политику, то делает это только потому, что, как королева и мать своих детей, чувствует себя обязанной сделать всяческую попытку, чтобы не допустить страну и их до нужды и страданий. Однако Наполеон казался не очень расположенным вести с ней разговоры о политике. Он все время отклонял разговор на общие темы. Между прочим он спросил ее, где она заказывала свое прекрасное платье, вырабатывают ли в Силезии шелковый креп и т. п.

Но глубоко обиженная королева не поддалась этой хитрости. С благородным достоинством и как хозяйка положения, она остановила Наполеона словами: «Ваше величество, разве мы здесь для того, чтобы говорить о ничтожных предметах?». После этого Наполеон стал слушать ее со вниманием. И чем дальше продолжался разговор, тем большую уверенность приобретала Луиза. Наполеон, который, может быть, поддался бы неотразимому обаянию женской красоты и величия королевы, если бы его политика не заявляла властного протеста и если бы король не вошел в комнату как раз в тот момент, когда он почти давал обещания, ограничился неопределенными ответами, которые, правда, хотя поселили в сердце Луизы надежды, однако не обязывали его ни к чему. Он просто отдавался приятному ощущению быть в обществе прекрасной и умной женщины, не поддаваясь, однако, вполне ее очарованию. Он был любезен и предупредителен, так что, когда он распрощался с ней, в сердце несчастной королевы затеплился слабый луч надежды. Она призвала на помощь все чары своего ума и красоты, не роняя, однако, своего достоинства, и он сказал ей: «Увидим! Увидим!». Это были его последние слова. Он пригласил ее к себе вечером на обед и удалился.