Чтение онлайн

Эта ее короткая стрижка делала ее похожей на парня. Поймите правильно: я ничего не имею против мужеподобных девушек, лесбиянок или нет, но эта была другая. Как будто в ней было что-то мужское, что-то, что бьет через край, когда даже сам этого не замечаешь. Как будто она хотела быть похожейна одного из тех парней, что ходят вразвалку по 77-му отделению с поднятыми воротничками, всем своим видом показывая, что они – соль земли. Они не убирают стетоскоп, даже когда выходят из здания, и он небрежно свисает у них через плечо.

Но дело вовсе не в короткой стрижке, а в том, как она на меня посмотрела в первую же минуту. Ее взгляд, казалось, говорил: «Вот и я, а где же красная ковровая дорожка?» Мне захотелось ее ударить.

Я обожаю Франца, я готова за него умереть, но я не поняла, почему он сразу ее не выгнал, ведь он стольких прогонял, и не таких высокомерных. Это первая женщина-интерн, которую я здесь увидела с тех пор как… как начала работать в 77-м. С тех пор прошло уже пятнадцать лет, и мы не помолодели за это время, правда? Уже пятнадцать лет, даже не верится.

То, что она женщина, ее не извиняет, и уж тем более не извиняет грубости или глупости, а я могу вас уверить, что и в том и в другом она отличилась.

Первый день вышел комом. Не знаю, что ей сказал Франц, но на второй день она уже была не такой резкой и холодной, не такой высокомерной, не такой горделивой, типа «вот и я». Она сосредоточилась на работе. Во второй день я ее почти не видела – и была этому очень рада: я не горела желанием ее видеть. Придя утром на работу, я нашла записку от Франца, в которой говорилось, что Джинн в течение недели будет проходить испытательный срок и что, если ничего не получится, он выставит ее вон, но пока мне следует набраться терпения. Он правильно сделал, потому что я была готова взорваться при первом же ее замечании уже тогда, когда она накануне обругала пациентку по телефону, уже за это ей следовало бы выцарапать глаза. Должно быть, она никогда не попадала в такие ситуации, как эти женщины, это точно. По средам утром в отделении консультаций нет, и она пошла с Францем в его маленькое отделение, затем в отделение абортов, и я успела немного успокоиться.

Затем, в половине второго, я услышала шаги снаружи и увидела, как Джинн толкает стеклянную внешнюю дверь, белая как мел. Она остановилась при входе, молча, потом развернулась и вышла. Это меня заинтриговало, я встала, чтобы выглянуть из-за стойки, и увидела, как она роется в кармане халата, достает пачку сигарет – пустую, – комкает ее и снова кладет в карман, а потом садится на ступени и сидит там некоторое время, обхватив голову руками.

Я подумала: «Ей это полезно».

Она просидела так несколько минут, пока не зазвонил телефон. Это был Франц.

– Джинн у тебя?

– Да, приходит в себя, бедняжка.

Он помолчал.

– Отправь ее ко мне.

– Грррр.

– Не рычи, девочка моя.

– Грррр.

Я встала и открыла стеклянную дверь:

– Франц тебя ждет.

Она повернула голову, бледная как смерть, ничего не сказала, встала, кивнула и пробормотала что-то вроде «спасибо», а потом спустилась по лестнице на улицу, затем шесть ступеней в подвал и подошла к двери отделения абортов.

Когда она на меня посмотрела, я увидела ее глаза, и в них что-то изменилось. Она не плакала, нет, дело не в этом (я уверена, что она способна выдрать сердце и легкие собственной матери и глазом не моргнув). Но у нее был такой взгляд… не знаю, как сказать.

Загнанный.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ

В каждом из нас спит палач.

Ты уверен, что твой палач спит?

Я бежала за ним, потому что что-то было не в порядке, я чувствовала себя полной дурой, абсолютной невеждой, а я ведь думала, что знаю все, что нужно знать, все эти женские истории, контрацепция, это вообще легко, или у тебя есть овуляция, или ее нет. Если пьешь таблетки, овуляции нет, если только ты не забываешь их принимать. Или же ты их не принимаешь, и вдруг оказываешься в постели с мужчиной, который красив, как бог, и который говорил с твоей подругой, и было видно, что она ему понравилась, и он начинает увиваться вокруг нее, и тебя бросает в жар, а она, эта дура, ничего не хочет знать, делает вид, будто ничего не замечает, а ты смотришь на него и пожираешь его глазами. Наконец она его отшивает, и он выглядит таким обиженным и говорит: «Какой же я идиот…» И ты, услышав это, подходишь к нему и говоришь: «Не говори так, это она идиотка», а он: «Ты добрая. Сколько тебе лет?» И ты собираешься сказать: «Семнадцать», но останавливаешься, боясь показаться совсем мелкой, и говоришь: «Девятнадцать», – и он улыбается тебе так, что ты готова умереть на месте, а через два часа вы уже в постели, и ни о каких таблетках, разумеется, не может быть и речи, ведь это один из твоих самых первых мужчин, и конечно же презерватива у него нет, потому что все происходит на тусовке на одиннадцатом этаже высоченного дома, где твоя подруга отмечает день рождения, и повсюду люди, а это единственная комната, которая запирается на ключ. Дверь закрыта, и ты говоришь, что не надо зажигать свет, ты не хочешь, чтобы он тебя видел, и что все может закончиться через пять минут. И когда он входит в тебя первым же движением своего члена, тебя пронзает острая боль, ты чувствуешь, что твое сердце останавливается, но он сразу повторяет толчок, рассекая тебя как кинжалом. Ты боишься, что твое влагалище порвется, и когда он толкается во второй раз, ему становится больно так, как будто он пытается заняться любовью со стеной.

Я бежала за Кармой. Черт, я чувствовала себя дурой, идиоткой, ну почему я не знала таких вещей? Если уж на то пошло, я тоже принимаю таблетки, и овуляция у меня происходит всегда, а поскольку заниматься любовью я не перестала, то каждый раз я как будто прыгаю без парашюта. Но поскольку я всегда была на дежурстве или на повторном медицинском осмотре, то, когда приходила домой, Жоэля уже не было, а если я была дома, а он приходил потом, то мне уже не хотелось, и я его отшивала. Иногда я ложилась спать, но говорила при этом – ничего, делай что хочешь, и я знала, что это отбивает у него всякое желание. Он приходил в ярость, говорил мне – это ты можешь делать с ними все что хочешь, когда они под наркозом, а я не хочу заниматься любовью со спящей девушкой.Меня выводило из себя, что он так со мной разговаривает, что обращается со мной как с…

Я увидела, как он открыл дверь и вышел на лестницу, я нагнала его на лестничной площадке и крикнула:

– Объясните мне!

Он остановился:

– Что вам объяснить?

– Она действительно забеременела во время приема таблеток?

– Конечно, ведь он нам сама об этом сказала! И если бы та дураей поверила и поставила ей спираль, а не прописывала снова те же самые таблетки, она бы в нас сегодня не нуждалась!

– Но откуда вы знаете, что она говорит правду?

Он поднял глаза к небу и глубоко вздохнул:

– Бог мой, подумайте хотя бы две секунды! Нельзя лечить мужчин и женщин, исходя из принципа, что они лгут!

– Что? Вы считаете, что ваши пациенты никогда не лгут?

– Нет, я считаю, что они лгут постоянно, но не всегда там, где я думаю. И я думаю, что, даже если они лгут в деталях, они не лгут, когда говорят о своих чувствах. На протяжении двадцати лет каждый раз, когда я принимаю беременную женщину, которая забыла принять таблетку, она признается в этом сразу, до того как я успеваю ее спросить, потому что она на себя злится.Она чувствует себя виноватой, и ей необходимо об этом сказать. Но те, кто не забывал пить таблетки, – они в ярости, потому что они все делали правильно. Как эта молодая женщина. Спонтанные овуляции при регулярном приеме таблеток – это возможно. Это доказано. Мне очень жаль, что вы об этом не знали.

Тут я взорвалась:

– Довольно! На протяжении пяти лет я была лучшей ученицей, у меня фотографическая память, я записывала все лекции, я помню все разговоры с преподавателями и руководителями! Как могло получиться что я этого не знаю?

Я поднялась на одну ступеньку выше, к нему.

Он смотрел на меня вытаращив глаза. Должно быть, он думал, не пьяная ли я, не брежу ли, раз говорю такие вещи, но он не улыбался, не скорчил презрительную гримасу, которую мне приходилось видеть триста тысяч раз по любому поводу. Нет, он вздохнул, опустил плечи и сказал:

– Вы не можете знать того, чему вас не учили. И учить в черных очках вы тоже не можете.

– Что вы такое говорите?

Он спустился на одну ступеньку вниз, ко мне:

– Я говорю о вашей надменности, тщеславии, напыщенности, которыми вас наградили, старательно унижая и вызывая чувство вины. Я говорю о том, что преподаватели, с которыми вам приходилось иметь дело, деформироваливашу личность, превратив вас в робота. Вот об этомя говорю.