Чтение онлайн

– Спокойно, Циэ, - ответил Эна не ему, а смутившемуся товарищу-степняку.
– Лучше иди назад в юрту, успокой Аэй. А мы с Огаэ будем сторожить костер всю ночь.

И он, прижимая к себе мальчика, пошел к костру, полыхавшему у входа в соседнюю сторожевую юрту, ведя в поводу гнедого коня со звездой во лбу. На его рыжей шкуре и мокрой обнаженной спине Эны сияли отблески костра.

Циэ долго смотрел ему вслед, потом сунул плеть за пояс и заковылял ко второй юрте.

+++

– Уху ешь, - были первые слова, которые Огаэ услышал в этот вечер от Эны - слова, обращенные к нему. Он молча кивнул, и, путаясь в рукавах длинной рубахи Эны, надетой на него, начал жадно хлебать уху из деревянной миски.

– Я не верю, что Аирэи Ллоутиэ предал своего друга, - сказал вдруг Эна.

Наступила тишина, прежде чем Огаэ смог выдохнуть:

– Эна! Ты все знаешь.

– Нет, не все. Но это я знаю.

– Да! Он не предавал ли-Игэа! Это все сокуны... и фроуэрцы!

Огаэ заплакал навзрыд, уронив миску с остатками еды.

Эна посадил его к себе на колени, поближе к огню, и спросил ласково:

– Ты ведь молишься Великому Табунщику?

– Да! Это правда, что его можно встретить в степи?
– с замиранием сердца спросил Огаэ.

– Да, - просто ответил Эна.

– И ты видел его, Эна?
– едва шевеля губами от благоговейного страха, спросил ученик жреца Всесветлого.

– Да, - еще проще ответил молодой степняк.

Эна словно не заметил, что Каэрэ пришел к костру и сел молча за спиной у степняка. Он рассказывал Огаэ:

– Я маленьким мальчиков рос вместе с твоим будущим учителем, Аирэи Ллоутиэ. Мать его звали Ийа Ллоиэ - вы дальние братья с ним, в шестом... нет, седьмом колене...

– Братья?
– растерянно-восторженно проговорил Огаэ.

– Да, братья - он не сказал тебе? Забыл...
– Эна улыбнулся и потрепал Огаэ по волосам.
– А мы с ним играли в старинную игру - белые камешки. И в "глупое эхо". Весело было... Я помню его - как живой стоит передо мною. Нас матушка Лаоэй воспитывала. Она была девой Шу-эна... жива еще, я к ней заглядываю иногда... путь к водопаду не близок... Потом учитель Иэ Аирэи забрал в Белые горы, а я еще жил с матушкой... Но потом ушел в степь - матушка нашла одного благородного вожака степняков саэкэ, который меня долго учил, как в степи жить, как все уметь, что надо... Научился. Затосковал, и ушел от него - хоть он добрый человек был и смелый, и дочь свою за меня давал - чтобы я стал после него вожаком саэкэ... ушел от него... Один в степи был... пришел на землю степняков маатэ - чуть не убили меня там, Буланый вынес, - он погладил гриву коня. Думал - от смерти спасся, радоваться жизни буду - нет, все равно, грустно мне... Тоскую. К матушке пришел. Она говорит - Табунщика ищи, твоя душа по нему томится. А я говорю ей - плачу - я ведь не знаю его. То, что ты рассказывала про него нам с Аирэи - помню, знаю. Помню, как маленькие мы ему молились. Вырос - забыл. Его теперь - не знаю. Матушка Лаоэй говорит - ты на правильную дорогу встал теперь. А я - так что мне делать?

– Так брат мой... то есть учитель Миоци... запинаясь, заговорил Огаэ, перебивая Эну, - знал с детства о Табунщике? Он молился Табунщику?

– Да, - отвечал Эна.

– Он тоже забыл, как ты, Эна, - вздохнул горько Огаэ.

– Такое всегда случается, - заметил Эна.

– А ты как вспомнил?

– Матушка говорит - ищи! И я ушел в степь снова. С Буланым. А была весна. Степь цветет - маки, маки... алые. День, два, много дней шел... спешился, коня отпустил - пусть себе воду ищет, мне все равно умирать, не нахожу Табунщика. Нет воды, только роса с неба. Где - говорю - Ты, Великий Табунщик, Хозяин своей весны? Плохо мне - умираю без тебя. И не отвечал он. И плохо мне стало так, что я на землю, на маки упал - умирать совсем. И тут Он говорит мне - "Не умирай, Эна. Я Живой". И дает мне руку - вставай. И коня подводит - конь на зов его прибежал, узнал его. Вот этот конь, Буланый мой, со звездой во лбу.

Эна нежно погладил коня по теплой шее, по густой гриве.

– Это - теперь твой конь, Каэрэ. Матушка тебе его отдала, - сказал он вдруг, как будто все это время говорил и с Каэрэ.

– Его Великий Табунщик по гриве трепал, - тихо, с улыбкой проговорил Эна, отводя со лба рыжие волосы.

– Какой Он?
– хором вскрикнули-спросили Огаэ и Каэрэ.

– Живой! Живой!
– громко воскликнул Эна и рассмеялся, а потом запел:

Только Табунщик властен в своей весне.

Он собирает в стаи звезды и птиц.

Он в свой табун собирает своих коней,

Он жеребят своих через степь ведет.

Гривы их - словно радуга над землей,

Ноги их быстры, копыта их без подков,

Нет на них седел, нет ни шор, ни узды,

На водопой к водопадам он их ведет,

Мчится весенней степью его табун,

Мчится, неукротимый, среди цветов,

Мчится средь маков, степь одевших ковром.

Только Табунщик властен в своей весне.

+++

Сашиа сидела в темноте. Светильник погас, и она уже долго сидела без света, окруженная темнотой со всех сторон. Скоро они поедут на пир в Иокамм - о, как она хотела бы этого избежать. Нет сомнений, что Игэа тоже хотел бы не появляться на этом пиру - но теперь он советник правителя Фроуэро и Миаро, а по сути - старший друг и наставник светловолосого и стройного Игъаара, единственного наследника. Игъаар отдал имение ее брата в распоряжение Игэа, и в их жизни почти ничего не изменилось - лишь Аирэи обрил голову и перестал читать свитки, только смотрел на солнечный диск целыми днями.

"Ты потеряешь зрение!" - тревожились Сашиа и Игэа. Но Миоци молчал. Хотел ли он повторить подвиг некоторых белогорцев, годами ослеплявших себя созерцанием диска Шу-эна? "Не беспокойся так, Сашиа", - утешал ее Игэа.
– "Сейчас осень, и диск Шу-эна не так вредоносен для глаз".

Аирэи не поедет на пир. Они будут там вдвоем с Игэа, ее опекуном. Он сказал, что там будет и Зарэо, а значит, и Раогай - все-таки не так тяжело будет проводить время среди чванных фроуэрок, высмеивающих тех, кто не понимает их язык, и презрительно кривящих черные брови. Да и аэолки пытаются говорить только по-фроуэрски, коверкая слова, так, что их невозможно понять, а при этом высокомерно глядят на Сашиа и Раогай из-за своих вееров. "Я умею говорить по-фроуэрски", - сказала Раогай.
– "Но с ними не буду ни за что. И вообще. Нечего им знать, что я их понимаю".

Сашиа вздрогнула - в темноте она услышала приближающиеся шаги двух собеседников. Она не сразу поняла, что это - ее брат и Игэа, а, догадавшись, обрадовалась - скоро Игэа поедет с ней на этот нежеланный пир, а чем скорее они поедут, тем скорее вернутся...

Но они не вошли в ее комнату. Раздался треск кресала, далекий отсвет пламени. Миоци зажег светильники, не произнося, как это он обычно делал, молитвы. Друзья сели для разговора в соседней комнате - Сашиа приникла к ковру.

– Игэа, я хотел бы тебя попросить, как своего старого друга - возьми мою сестру в жены, - раздался голос Миоци. Сашиа напряглась.

Очевидно, на лице врача выразилось такое изумление, что белогорец быстро добавил:

– Я понимаю, что сейчас не время об этом говорить, но это - не причуда и не прихоть, а необходимость.

Игэа сделал глубокий глоток из своего кубка и откинулся на расшитую бисером подушку.

– Да, ты здорово тогда ушибся, когда в грозу с лестницы упал,- наконец, вымолвил он.

Миоци вскочил с ковра.

– Так ты отказываешься спасти Сашиа?

– От чего?

– От Нилшоцэа!

– А ее спасет то, что она станет женой человека из рода, в котором были карисутэ? Ей это не навредит еще больше?