Чтение онлайн

– Простите, простите, - залепетал тот, падая на мраморные плиты.
– Не распознал, ваше сиятельство! Не заметил! Чего изволите?

– Крытые носилки, - приказал Игэа.
– И шестерых рабов к ним.

+++

Носилки, в которых Игэа и Сашиа рабы принесли к зданию Иокамма - рядом с храмом Шу-эна Всесветлого - едва смогли поставить на землю. Сотни людей, знатных и простых, собрались к зданию совета города.

– Уже сказали, он согласился или нет?

– Говорят, согласился!

– Он не мог согласиться!

– А я говорю вам - согласился!

– Бросит черный ладан на алтарь?

– Ты что! Разве алтари так соединяют?

Разговор переходил в перебранку.

– Надо уйти к великому водопаду Аир, и там заколоть пятерых коней и жеребенка, отнятого от вымени матери, полить их кровью алтарь Всесветлого, посвятить его Темноогненному, и возжечь священный темный огонь.

– Так Аир в неделе пути!

– А что ты думал? Великое священнодействие! И великий жрец должен надеть золотую кольчугу. Она под алтарем хранится в храме Шу-эна. Ее редко надевают. Не каждый даже год.

– Да не согласится ли-шо-Миоци на такое безбожие!

– Не он, так другой кто-то согласится... Вон, его дружок, Игэа, мигом к своим переметнулся... Вон, вон, видите - из носилок своих бархатных выскочил, бежит, едва не падает... опоздать боится...

Сашиа задернула занавески носилок и заплакала. Никто не видел ее, никто не мог слышать ее плача. Было шумно, толпа гудела и тяжела ткань полога носилок колыхалась от движения людей.

Игэа ушел в Иокамм и не возвращается. Никаких вестей. Сашиа плеснула на ладони воды из кувшина и умыла лицо.

Вдруг стало тихо. В толпе произошло колыхание, и она замерла, словно каждый человек перестал на мгновение дышать.

Все смотрели на лестницу Иокамма. Там, на ее вершине, стоял кто-то в простой одежде белогорца - без плаща, в одной длинной рубахе, через распах которой были видны страшные шрамы от посвящения. Он был подпоясан простой грубой веревкой, а на ней висели фляга из коры дерева луниэ и нож из стали с островов Соиэнау.

– Миоци... Миоци...
– зашептались в толпе.

Миоци молча стоял на лестнице и смотрел на толпу. Потом он снял с головы жреческую повязку, и она упала на ступени. Его светлые волосы разлетелись от порыва ветра, на мгновенье закрывая взор великого жреца. Он отвел пряди пальцами и сделал шаг по лестнице вниз.

Сзади него в темноте сводов дворца Иокамма виднелись фигуры - лиц не было видно - фроуэрцев.

Миоци спустился, медленно ступая на покрытый коркой льда камень лестницы. В полной тишине прошел он среди толпы, в благоговейном ужасе не сводящей с него глаз. Это последний жрец Всесветлого, пришедший не более двух весен назад, уходит к реке, чтобы там в посте и молитве ждать дня соединения алтарей. Какой же дал он ответ Иокамму? Будь этот ответ угоден фроуэрцам, не так бы он выходил, но с почетом и песнями сопровождающих его жрецов... Но он выходит один.

Толпа расступалась, давая ему дорогу. Миоци смотрел куда-то далеко вперед - перед собой, в сторону водопада Аир, куда ему надлежало идти в новую луну. Заколет он там коней или же...

Фроуэрцы смотрели ему вслед. Внизу, в толпе никто не слышал, как юный Игъаар, которого еще придерживали слуги, слабым, но твердым голосом приказал:

– Воля правителя Фроуэро в том, чтобы исполнить просьбу Игэа Игэ.

Но в толпе увидели, как из носилок, покрытых светлой парчой, выпрыгнула девушка и подбежала к великому жрецу. Он взял ее за руку, и они вместе пошли в сторону рощи у храма Ладья.

+++

– За нами никто не идет, - то ли утвердительно сказал, то ли спросил Миоци.

– Никто, брат.

– Нам придется жить здесь, Сашиа. На берегу ручья. До тех пор, пока я не уйду на Аир.

– Я уйду туда с тобой, Аирэи.

– Нет.

– Не говори мне - "нет".

– Великий жрец уходит на Аир один.

– Тогда... я дам обет башни.

Миоци промолчал, снимая с пояса нож и смачивая волосы водой из ручья. Темная вода бежала под темными деревьями, он склонился над ней, опускаясь на колени на ворох листьев, присыпанных снегом.

Сашиа стала на колени рядом с ним, в тревоге касаясь его запястья:

– Что ты хочешь делать, брат?

Он не ответил, но слегка улыбнулся ей - так, что она успокоилась.

Через мгновенье его белые пряди упали в воду ручья. Вода приняла их и унесла. Некоторые были окрашены кровью - и вода смыла кровь.

Миоци повернулся к Сашиа - наголо обритый, в простой белогорской рубахе.

– Я не хочу, чтобы ты давала обет башни, сестра, - сказал он, и его глаза потемнели, и стали как вода в ручье - темными.
– Я сейчас разведу костер и сложу шалаш. Почему ты не спрашиваешь, отчего я не отсылаю тебя домой?

– Я не уйду домой, - тряхнула головой Сашиа.
– Я останусь с тобой.

– У нас больше нет дома, сестра, - грустно улыбнулся ей Миоци.
– Все имение храма Всесветлого, предназначенное для великого жреца, отдано в казну Фроуэро. И рабы - тоже.

– Бедная Тэлиай!
– воскликнула Сашиа.

– Я дал ей вольную уже давно. Ей и Нээ. Когда узнал, что Огаэ ... погиб в буране.

Миоци умолк.

– Всесветлый молчит, Великий Уснувший не отвечает, - заговорил Миоци распевно, словно читал гимн.
– Это не имеет значения для того, кто посвятил себя служению Небу. Если Уснувший молчит и не действует, то посвященный должен совершать свое дело, это никто не отменял и его обеты он не возвращает назад. Да примут воды Аир служителя Всесветлого - если один неверен, то другой из них верен.

– Что это значит?
– спросила Сашиа, перебивая брата.
– Великий Уснувший - неверен? Так говорится в гимне? Человек становится на его место?

– Это таинственный гимн, - отвечал Миоци.
– Нельзя сказать, кто первый, а кто второй, кто верен, а кто нет. В одном из толкований намекается, что речь о самом первом жреце и его выборе против Уснувшего и про то, что из-за этого жертвы не отменены, и Уснувший верен. Но есть и другие толкования, и их большинство. Они говорят, что это - о верности белогорским обетам, и здесь просто показываются два пути людей, верного и неверного, а об Уснувшем и речи нет.

– Мы проведем эти дни в беседах, брат, - улыбнулась Сашиа.
– Мне их так не хватало! Но скажи, как ты думаешь сам?

– Я думаю, - ответил Миоци, - что Великий Уснувший велик в сне своем. Он не слышит и не знает ничего. Я даже не поднимаю руку, произнося его имя, ибо это бессмысленно. Он вне всего. Он велик и в силу своего величия не может явиться и сказаться.

– Тогда он слаб, - возразила Сашиа.
– Если его величие не дает ему явить себя.

– Я забыл, что ты - карисутэ, сестренка, - покачал головой Миоци.
– Вы - народ грез.