Чтение онлайн

«Спасла нас, — сказали ей младшие братья. — И чужака спасла, а вот жених твой сгинул без вести».

Заплакала тогда юная женщина и сказала деверьям: «Уплывайте. А я здесь останусь, ведь без любимого мужа мне весь белый свет не мил». Упрашивали ее братья, уговаривали, она — нет, и все тут. Хотели уж силой на борт тащить, как видят — бурлит вода в корнях яблочного дерева. Поспешили все четверо туда, глядят: а там белое тело в волнах барахтается, и глаза у него как грозовое небо, сквозь воду глядят. Подхватили братья тело за руки, чужак и Айонина невеста за ноги, поднатужились и вытянули его из воды. Сел тот на гальке, головой повертел, и говорит беременной: здравствуй, милая. Голосом Айониным говорит. Невеста его в плач, на грудь ему бросилась, он ее обнял, и к младшим братьям оборотился: спасибо, сказал, что дождались. А потом чужаку кивнул и на известном ему языке велел: рассказывай, да всю правду выкладывай, не таясь.

И поведал чужак своим спутникам горькую правду про соплеменника своего, Дерзкого именем. Остер он был на язык, на драку скор, оттого и прозвали его в стае Дерзким. Охотником он был справным, сильным, любили его девушки. Но была у него, как водится, одна невеста. Любили они друг друга, часто вместе охотились, ждали брачной поры, чтобы обзавестись потомством. Да нашелся в стае другой молодец, кому невеста Дерзкого тоже в душу запала. Он и мытьем к ней, и катаньем, но девица ему нет, как отрезала.

А надо бы сказать, что у перволюдей, так же, как у волков нынче, по обычаю девушка себе пару выбирала. И уж коль не глянулся ей молодец, то пиши пропало. Так и тут, нашла себе девица жениха, а на других молодцов и не глядела даже. Но вот, как подступила пора брачного гона, пришел звать Дерзкий свою суженую на ночной бег, а ее нет. Он искать, у состайников спрашивать, да они сами не свои: кровь кипит, ночь зовет, и дела им до чужой беды нет.

Бросился он в одиночку ее по лесу кликать, все окрестные тропки обыскал, но она как сквозь землю провалилась. Тут уж брачный огонь в нем поутих, сменился ледяным страхом. Стал он искать ее так, как охотник добычу ищет, и учуял, наконец, ее и другого запах. След взял, помчался, да не успел: лихоимец уже, в двуногом облике, злое дело свое сделал и снасильничал девушку. Увидал Дерзкий ее, окровавленную, к дереву привязанную, обидчика искусанного и, как был в простом облике, себя не помня, на врага кинулся.

Когда очнулся, слышит — невеста плачет. Он в двуногом облике глаза протер, смотрит — ладони кровью измазаны. Опустил взгляд, а у ног его соперник лежит с перерванным горлом, труп теплый еще, скалится, будто смеется. Пошел было Дерзкий невесту освободить, от дерева ее отвязать, а она ему: не подходи! Плачет, в путах бьется, а по глазам видно — боится его. Он ей: в стаю вернусь, людей приведу. И пошел. Нашел стариков, какие в брачных играх уже не участвовали, рассказал им все. Они ему велели в ручье умыться и в шалаше ждать, а сами пошли девицу выручать. Вернулись мрачные, привели девушку. А на утро, когда брачный хмель из голов состайников выветрился, созвали совет, стали думать, как поступить с убийцей. Никто не знал, как быть, ни старики, ни молодые, ни вождь. Лишь одна старуха, самая древняя, нажгла трав, надышалась, и сказала: забудем. Пусть месяц поживет вдали ото всех, очистится, а там простим его, не чужой все же.

Вздохнула стая с облегчением, и согласилась с мудрым решением. Месяц прошел, и вернулся Дерзкий в стаю. Старики обязали его отдавать треть добычи родителям убитого, ну, а те признали при всех, что зла на него не держат. Взял он в жены возлюбленную свою, зажил с ней, и в положенный срок она ощенилась. Он ее детей за своих признал, стали они вдвоем потомство растить, да только прежней безоглядной любви меж ними больше не было. Она часто плакать взялась, он — надолго уходить в лес, и блуждал там, как безумный, в погоне за призрачной тенью. А детеныши росли, послушные, ласковые, — трое, две девочки и один мальчик, младший, как две капли на отца своего убитого похожий. А когда пришла им пора идти на первую охоту, Дерзкий, приемный отец их, ушел из дому насовсем.

Поползли слухи. Перволюди, в общем-то, народ незлобивый, простой, до чужой беды не любопытный. Но невиданная напасть, со злополучной семьей приключившаяся, безумие мужа, тихие слезы жены — все это в конце концов стало достоянием стаи. Мудрая старуха, рассудившая простить убийцу, к тому времени отошла уже в материнский чертог, и некому было взять на себя новое решение о судьбе несчастных детенышей.

Мать в одиночку отправилась с ними на охоту, они взяли след оленя и гнали его, готовясь к первой в своей жизни атаке, как вдруг из засады на отставших дочерей набросился их приемный отец и перекусил одной из них позвоночник. Напал на вторую, а в это время олень, которого они гнали, перешел в нападение и подцепил рогами мать. Отец ранил вторую дочь, сцепился с пришедшим на выручку сыном, а олень ушел, вероятно, недоумевая в душе, что за бес вселился в его извечных недругов. Раненая в живот мать закричала из последних сил, и тем остановила смертоубийство. Муж ее взвыл и умчался в лес, а сын и подраненая дочь подползли к умирающей и, как могли, облегчали ей последние мучительные часы жизни. А потом вернулись в племя, принеся в стаю два трупа — матери и дочери. Там они узнали, что их ждет еще один мертвец: отец, замученный собственным безумием, покончил с собой, бросившись со скалы.

Старики залечили раны брата и сестры, собрали совет и порешили на нем: изгнать. «Порченную кровь нельзя оставлять в стае», — так решили они, и не сомневались — кровь рожденных в насилии брата и сестры испорчена. Им дали время собрать пожитки, поделились пищей и проводили до границ угодий. Пообещали: «вернетесь — убьем». С тем брат с сестрой ушли.

И случилось все это, добавил чужак слушавшим его спутникам, еще когда его дед был переярком.

«Я понял, — сказал на это белый длинноволосый Айониным голосом. — Ваша стая прогнала их, в другие они не пошли и, видно, вступили друг с другом в брак, не найдя себе иной пары. А тот, кто стал приемным отцом вам, братья, и убийцей настоящему вашему отцу, — он, стало быть, потомок тех двоих с порченной кровью. Тот самый, кто превратил Праматерь в чудовище».

На этих словах он содрогнулся и крепче прижал к себе беременную невесту.

«Большая задача стоит перед нами, братья, — сказал он. — Большая, нелегкая задача. Праматерь дала вам бога, и обещала дать еще, для каждого племени, но одних только богов, сказала она, недостаточно. Богам понадобятся жрицы, верные спутницы, и только вдвоем с ними боги смогут вершить праведный суд. Плохая смерть просочилась в наш мир, братья, и предотвратить этого мы не сумели, поэтому теперь на страже порядка встанут боги и их жрицы, те, кто добровольно согласятся принести себя в жертву общему. Жертвуя малым, мы будем спасать большое от злой гибели, будем защищать Праматерь и ее Колыбель, которую она создала для нас, для того, чтобы из нее могли рождаться благие боги, Темные, как она сама. Они станут нашим законом, братья, и будут решать за нас. Если же они не справятся, на смену им явится Светлый бог и наступит закат времен».

Помрачнев, выслушали его братья, и чужак, и беременная невеста, — и каждому были понятны слова, которые он говорил. А потом они четверо дали белому и длинноволосому клятву верности, и двое из них возвратились в родные племена, а двое остались — служить первому богу и сопровождать его в странствиях. А детеныши, которых родила первая жрица на берегу Колыбели богов, положили начало роду стражей-шаманов, оберегающих бессменно чертог Первоматери, Темной, той, что зовется в миру Алсатией, Пребывающей Изначально.

— Таково предание, — сказал старый шаман Солю, — и теперь ты знаешь столько же, сколько знаем все мы. Сделало ли тебя это знание счастливым?

— Нет, — отвечал ему Соль, — ни вот столечко. Но что же случилось, — продолжал он, обводя взглядом задумавшегося, нахохлившегося, как старый ворон, шамана, дремлющую у колен Волчицу, невозмутимых вожаков соседских стай. — Что же случилось сейчас, когда смерть ушла из мира, а волки стали лакомой добычей для несытых? И как тот, кто прозван Светлым богом, тот, кто все тут разрушит, как он может помочь избыть скверну из здешних краев? Что он должен, что он способен для этого сделать? Или, может, преданье лжет?

— Не знаю, — буркнул старик, а Волчица, не открывая глаз, прижалась к Солю покрепче и вздохнула. — Ты Светлый, неправильный бог, откуда мне знать, что ты можешь или должен сделать? Голосам Отцов это тоже неведомо. Может быть, другие боги сумели бы подсказать тебе ответ, но они ушли, ушли давно, и, может быть, их уже нет в этом мире. Может быть, ты последний, явился, чтобы прибрать наши истлевшие кости.

— Не слушай его, Соль, — вмешалась Волчица и клацнула зубами на деда: не сгущай! — Мне было видение, был голос, Ее голос, и он… в нем не было безнадежности. Надежда есть: для нас, для всех, в ком бьется еще живое сердце, — она есть, но только я… я тоже больше не слышу Ее голоса. Но это лишь потому, что теперь появился ты, и говорить Она будет тоже только с тобой!