Чтение онлайн

Едва правление Фонда Кёрбера успело объявить условия конкурса, как «Frankfurter Allgemeine Zeitung» поспешила обвинить его устроителей в попытке «тенденциозного обучения» школьников и подрыва «цельного представления об истории». Поводом было то, что в списке рекомендованной литературы содержались труды историков левой ориентации, которые именовались «материалами агитпропа», «инструментами советской пропаганды» [700] . С протестами против попыток дискредитации конкурса выступили школьные учителя и известные исследователи Лутц Нитхаммер, Кристоф Клессман, Рейнгард Рюруп, Юрген Ройлекке.

Социал-демократический еженедельник «Vorwarts» выразил уверенность, что консервативным силам не удастся «помешать развитию демократического исторического сознания молодежи, необходимому извлечению уроков из прошлого» [701] . Еженедельник немецкой евангелической церкви выражал надежду: «Будем радоваться тому, что существует этот конкурс, дадим ему идти своим естественным путем. Его результаты опровергнут аргументы недобросовестной критики» [702] .

Активными поборниками конкурса стали учителя нового поколения, прошедшие через горнило студенческих выступлений 1968 г. Первоначально некоторые педагоги, а также известные историки, входившие в кураторий и научный совет Фонда Кёрбера, сомневались в успехе проекта. Они предполагали, что учащиеся не сумеют справиться с «деликатной» и «рискованной» тематикой.

Через два с половиной десятилетия учитель Харальд Фрайлинг (Кельстербах) вспоминал о начале своей деятельности: «Я родился в 1951 г. и принадлежу к тому поколению учителей, которое находилось под решающим влиянием политики разрядки, осуществлявшейся канцлером Брандтом, и студенческого движения 1968 г. Я уверен в том, что это в значительной степени типично для очень многих учителей (некоторых я знаю лично), которые были ярыми сторонниками конкурса и его целей. Инициатор конкурса федеральный президент Хайнеман относился к тому же политическому течению, что и Вилли Брандт. Было широко известно, что он протестовал против политики канцлера Аденауэра и подал в отставку с поста федерального министра. Начало конкурса относится к тому времени, когда холодная война уже прошла свой зенит. Тогда уже не было дебатов на тему, что для учителя “разрешено” или “оправдано с политической точки зрения”» [703] .

Юрген Ройлекке с полным основанием констатировал: «Кёрбер предоставил ученым свободное пространство в определении содержательных рамок конкурса… И хотя историки не были ни подлинными, ни крестными родителями конкурса, они сразу после крестин помогли стать на ноги новорожденному… Вне сомнения, конкурс представлялся экзотической орхидеей в тогдашней германской исторической культуре. Он уходит корнями в почву дискуссий о тенденциях развития исторической науки, об основах и методах преподавания истории… Члены научного жюри не были просто пассажирами, которые вскочили на подножку последнего вагона удалявшегося поезда. Они стали его машинистами» [704] .

Какой была мотивация школьников, избравших тему «Повседневная жизнь в период национал-социализма»? Моника Мёллер приняла решение об участии в конкурсе после организованной в школе «антифашистской недели», во время которой проводились экскурсии и кинопросмотры. Но для Моники это мероприятие показалось «чересчур официальным», и она захотела «узнать, что же происходило на самом деле» [705] . Гюнтер Реме из Марбурга так объяснял свой выбор: «В школе мы рассматривали теории фашизма, о национал-социализме говорили только в общем плане. Упоминалось о шести миллионах убитых евреев, и на этом все заканчивалось. Нужно было увидеть лица, скрытые за этими цифрами» [706] .

Берт Хоппе, школьник из шахтерского городка Гевельсберг (Рурская область), удостоенный первой премии за свое сочинение, рассказывал, как, проходя через кладбище, он натолкнулся на заброшенные могилы с русскими именами: «Был жаркий летний день 1988 г., когда я, скорее случайно, впервые оказался на лесном кладбище в Гевельсберге… Я увидел два ряда надгробий, увитых плющом. Я полагал, что это могилы немецких солдат, умерших в здешнем госпитале. Но на каменной плите было написано: “Здесь погребены 27 русских военнопленных”. Я был в полном недоумении, ведь я никогда не слышал о русских пленных в Гевельсберге, не говоря уже о том, что они здесь погибли. Но мое потрясение не проходило: на соседнем участке я обнаружил еще 80 могил русских пленных… Начиная с этого дня все мои усилия были направлены на то, чтобы узнать, как и почему здесь оказались русские пленные» [707] .

Многих учащихся, решивших участвовать в конкурсе, обуревали сомнения. В письме, адресованном организаторам конкурса двумя 15-летними школьницами, говорилось: «Время для этой темы уже прошло. Война закончилась 35 лет назад, прошлое покрылось густой травой, многие люди уже мертвы… Да и возможна ли конкуренция и стремление занять лучшее места при освещении столь серьезной темы, которая не может оставить нас равнодушными?» [708] .

Беседуя о «том времени» с родителями или соседями, работая в городских архивах и городских библиотеках, встречаясь с бывшими узниками концлагерей, школьники ясно ощутили, сколь неполными и фальшивыми были их знания о нацистском режиме. Получалось так, писал о своих прежних представлениях один из участников конкурса, что «в 1933 г. некие коричневые люди появились из космоса, приземлились в Германии и непонятным образом исчезли в 1945 г.» [709] .

Школьники работали в местных архивах, изучали локальную прессу, опрашивали очевидцев и участников событий. Но «собрать отдельные камушки и сложить из них мозаичную картину событий» [710] (как выразился Карстен Ортман из Бохума) оказалось достаточно трудно. Дело было не только в катастрофической нехватке письменных источников («только могилы как следы событий») или в их заведомой тенденциозности, но прежде всего в том, что свидетели не хотели вспоминать о годах войны.

Передо мной фрагменты двух конкурсных сочинений: «Я спрашивал своих родителей и не встретил понимания. Они не хотели со мной говорить… Они испытывали чувство неловкости, они как-то стыдились вмешательства в их жизнь. Они виноваты в том, что не помешали преступлениям нацистов»; «Мы узнали о том, как граждане ФРГ извлекают (или не извлекают) уроки из прошлого. Это не пыль веков, это живое прошлое, в пределах которого мы еще живем и будем жить» [711] .

«Их вариант преодоления прошлого, — сокрушались школьники, — состоит в том, что они вычеркивают эти события из своей жизни» [712] (Хельга Хеккер из Бибераха). Один из участников конкурса писал о мучительных вопросах, которые встали перед ним и которые требовали ясных ответов: «Почему сожжены столь многие документы? Почему боятся вспоминать очевидцы? Против кого была направлена ненависть остарбайтеров, если хозяева непременно утверждают, что их людям жилось не так плохо? Кто лежит в братской могиле, о которой никто уже не знает?» [713] .

В рамках тура «Повседневная жизнь при национал-социализме в период Второй мировой войны» около четверти представленных сочинений были посвящены трагической участи советских военнопленных и насильственно угнанных для рабского труда в Германии советских граждан. И это в условиях, когда в «большой исторической науке» замалчивалась позорная страница германского прошлого и даже предпринимались попытки выдать бесчеловечную систему рабского труда чуть ли не за прообраз интегрированной Европы.

В августе 1944 г. в промышленности на территории рейха было занято более 8 млн иностранных рабов. Из оккупированных территорий Советского Союза в Германию было депортировано 2,8 млн гражданских лиц (большей частью молодых женщин), создано более 20 тысяч лагерей для остарбайтеров, только в Берлине — около 300. Формировались лагеря, где содержались русские, белорусские и украинские дети в возрасте от 4 до 15 лет. Официально установленный рацион — полтора литра брюквенной баланды и 300 г хлеба в день. Гибель людей была повсеместной. Для лечения остарбайтеров запрещалось применять какие-либо медикаменты.

«Незнание этих фактов, — отмечали организаторы конкурса, — присуще как школьникам, так и их учителям, равно как и педагогам, излагающим в университетах современную историю. Речь шла о миллионах иностранцев, которых немцы лишали свободы, угнетали и избивали, а в сотнях тысяч случаев убивали. Вплоть до конкурса школьных сочинений об этом знала только небольшая горстка специалистов» [714] .

Гимназисты из Виллинген-Швеннингена (Баден-Вюртемберг) были уверены: «Прежде всего мы стремились сохранить память о пленных и остарбайтерах, которые, как и другие группы жертв, постепенно оказались забытыми» [715] . Сестры Анне-Катрин и Надин Сарлетт из гимназии в Гладбеке (Северный Рейн-Вестфалия) были уверены: «Темы, которые долгое время наглухо замалчивались и не были известны общественности, — именно такие темы нужно разрабатывать, вырывать из забвения». И далее — о своем ощущении горькой несправедливости: «Мы хорошо знаем, как нацисты обращались с иностранными рабочими. Тем более постыдно, что их мучители получают пенсии куда выше, чем жертвы» [716] .