Чтение онлайн

Именно контраст поражает меня сильнее всего. Резкая, сверкающая синева мальчика, который когда-то думал, что правит миром, и темная полночь мужчины, который наблюдал, как он горит.

Он как будто сделан из двух половинок. Света и тьмы. Красоты и разрушения. Гордости и наказания. И каким-то образом это работает.

Не потому, что это идеально. А потому, что это реально.

— Ты закончила пялиться? — бормочет он голосом, похожим на треснувший гравий.

— Даже близко нет. — Я делаю вдох, наконец отрывая взгляд от его загадочного лица. — Да, Алессандро, я уже лечила ожоги раньше.

— На ком-то настолько плохом?

Почему-то я знаю, что вопрос не в шрамах. Вопрос в нем. Стыд, скрытый под всем этим гневом. Поэтому я встречаю его взгляд прямо в глаза. — Хуже.

Его челюсть сжимается, но он ничего не говорит.

Я продолжаю медленно разглядывать обширное пространство, декадентское изголовье кровати из черной кожи, шелковистые простыни, темные бархатные шторы, которые приглушают свет. Проходя мимо встроенного бара у задней стены, где на верхних полках стоят виски и разбавленный скотч, я обнаруживаю приоткрытую дверь, ведущую в другую спальню. Она примерно вдвое меньше хозяйской, что принадлежит королю.

Чтобы разрядить надвигающееся напряжение, я выпаливаю. — Так это моя комната?

— Твоя комната? — Его темные брови сходятся на переносице.

— Да, это входило в комплект. Я медсестра, живущая с тобой, помнишь?

Он выдавливает ругательство по-итальянски, прежде чем провести рукой по волосам. — Невероятно, блядь. Я собираюсь убить этих двоих... — Закончив проклинать своих кузин, он поднимает на меня свой беспокойный взгляд. — Нет, ты не будешь спать в соседней комнате.

— Почему нет? Это разумнее всего.

— Когда-нибудь слышала о неприкосновенности частной жизни?

— Послушай, Алессандро, как бы больно это ни было слышать, я собираюсь быть твоей сиделкой. Между нами не будет личной жизни. Я увижу худшее в тебе, и, черт возьми, ты, возможно, даже увидишь худшее во мне, потому что всего несколько минут с тобой, и я уже могу сказать, что ты не собираешься облегчать мне задачу. Я увижу тебя обнаженным, я увижу тебя в муках и борьбе. Тебе лучше смириться с этим прямо сейчас.

У него отвисает челюсть, я разворачиваюсь на каблуках и вхожу в открытую дверь в соседнюю спальню. Жаль, что я не захватила с собой спортивную сумку, и теперь я никогда не найду дорогу обратно на кухню в этом запутанном лабиринте.

Вместо этого я сажусь задницей на кровать, заявляя, что она моя.

Он наблюдает за происходящим из дверного проема, и на его лице темнеет клубок непроницаемых эмоций.

Затем он медленно разворачивается и направляется в ванную, как солдат, идущий в бой. И, возможно, так оно и есть.

Я даю ему минуту, прежде чем последовать за ним, затем останавливаюсь у двери, прислоняясь к дверному косяку, и делаю вид, что не замечаю, как дрожат его руки, когда он кладет их на туалетный столик. Или как долго он колеблется, прежде чем его пальцы переходят к пуговицам рубашки. Наблюдать за этим кропотливым процессом - жуткое мучение. Мне приходится сжать руки в кулаки по бокам, чтобы они не потянулись расстегивать пуговицы самой и не положить конец затянувшимся страданиям. Но я не смею пошевелиться.

Я здесь не для того, чтобы нянчиться с ним. Это помешает его выздоровлению.

Спустя бесконечную минуту он стягивает накрахмаленную черную рубашку, позволяя ей кучей упасть на землю. Я сохраняю невозмутимый клинический взгляд, рассматривая бинты, небрежно наложенные на моего нового пациента.

Но я вижу все.

Покрытая шрамами плоть, просачивающаяся из-под белой марли. На правой стороне спины не хватает чернил. Ожоги, пересекающие его грудь, словно дорожная карта войны в его отражении. Я вижу части, которые все еще не зажили полностью. Те, которые, вероятно, никогда не заживут.

И все же я не вздрагиваю.

Я также не смотрю слишком долго на его широкие плечи, на мышцы, перекатывающиеся под истерзанной кожей, или на гладкие линии неповрежденной половины спины.

Алессандро наблюдает за мной в зеркало, ожидая этого. Отдачи. Едва замаскированного ужаса, который он, вероятно, видит на лицах незнакомцев. Кажется, он прячется за гневом, как за пуленепробиваемым стеклом. Но шрамы не делают мужчину слабым. Они делают его человеком. И я не уверена, что он помнит, как им быть.

Итак, я достаю перчатки из заднего кармана, прячу сарказм, который использую как защитный щит, и тихо шепчу. — Это может быть больно.

У него перехватывает горло. — Я привык к боли.

— Это не значит, что ты должен терпеть это в одиночку. — Черт возьми. Откуда это взялось?

Я отваживаюсь взглянуть на его отражение в зеркале, чтобы посмотреть, заметил ли он мою оплошность. На секунду, всего на секунду, мне кажется, что я вижу, как что-то трескается у него за глазами.

Потом все исчезает.

Назад к камню.

— Хорошо, мы начнем с твоей спины и будем продвигаться вниз.

Он кивает, стиснув зубы.

Мой взгляд опускается на мешанину бинтов, которые выглядывают из-под пояса его брюк. Затем к идеальному изгибу его задницы под этими обтягивающими брюками. Мой пульс ускоряется, неожиданная волна жара заливает мои щеки. Рори, идиотка! Прекрати. Быстро моргая, я отвожу взгляд. Вот я несу чушь о том, что я профессионал, а потом пялюсь на зад своего пациента? Что со мной не так?

Когда я поднимаю руки в перчатках к его спине и зависаю над ним на бесконечную минуту, мне приходит в голову, что я никогда не работала с пациентом, настолько близким к моему возрасту. Изабелла и Серена упомянули, что их кузену только что исполнилось двадцать четыре, всего на год старше меня. Я виню в этом свой профессионализм и тот факт, что Алессандро Росси, несмотря на шрамы, является визуально привлекательным образцом мужского пола.

Следовательно, моя реакция просто физическая, инстинктивная, первобытная, которую я не могу контролировать. И я позволяю себе отступление.