Чтение онлайн

Оборачиваюсь.

Передо мной седобородый, как Дед Мороз Хоттабыч, мужик в черных джинсах и белом хлопчатобумажном свитере.

– Если не ошибаюсь, вы, молодой человек, никто иной как Сойкин.

М-м-м… Я не могу сказать, что я совсем уж никому не известный человек (особенно в пределах собственного двора, ха!), но так, чтобы меня незнакомые дядечки узнавали… Незнако…? Стоп! Да это же ведь Чесноков! Ну да, Сан Саныч Чесноков, фантаст – авторитетней не придумаешь, аховые тиражи, экранизации, одним словом – Зевс отечественной словесности! Но откуда он…

– Я читал ваши книги…

По логике эта реплика должна была принадлежать мне, но произнес ее Сан Саныч.

Я оторопел.

– …и «Оранжевый дом», и «Звездную неожиданность»…

Одним словом, все мои книги, общим числом две, мизерные тиражи, ни малейшей надежды на прижизненное переиздание… а потом – ну, может, какой-нибудь библиофил издаст за свой счет десяток-другой репринтных экземпляров, таким же двинутым на редкостях корешам дарить.

– … и я думаю… Впрочем, не сейчас. Сначала давайте-ка за знакомство, как полагается.

Я окончательно растерялся, засуетился – сейчас, дескать, сбегаю, даже поглубже вдвинул ноги в шлепанцы, чтобы не потерять на первом вираже.

– Нет-нет, у меня все с собой. Пойдемте.

Подвел к своему авто… Вы думаете, у него иномарка? Фигли! Теперь любому и каждому скажу – у него преклонного возраста черная «Волга», правда, ухоженная-обихоженная, что конь у хорошего хозяина. Чесноков открыл багажник. А внутри, на заботливо подстеленной скатерточке, в судочках и баночках… ох! Колбаска сырокопченая, икорка красная, балычок – это само собой, это, так сказать, классика жанра. А вот и творческая нотка – капустка квашеная, огурчики, грибочки, не иначе как Сан Саныч своими руками собирал, теми же самыми, коими выстукивает по клаве нетленки… Я чувствовал, что вот-вот захлебнусь слюной.

Неведомо откуда появилась запотевшая поллитровка, будто бы только что из холодильника.

Употребили. И понеслось – огурчики, грибочки… о, теперь можно и икорки…

Сан Саныч на правах гостеприимного хозяина разлил по второй.

– Но прежде – вопрос. Тот самый… – он многозначительно посмотрел на меня. Сердце мое попыталось спрятаться в районе пяток, да не удалось: если кто не помнит, шлепанцы – это тапки такие… без задников. – Витя, вот в «Звездной неожиданности» вы описываете, как в составе космических рейнджеров сражались на Гамма Центавры с мегаклопами…

Он выдержал паузу – и закончил, проникновенно глядя мне в глаза:

– Вы ведь не просто хроникер… вы участник этих событий, верно?

Другому нипочем не признался бы. Но врать Сан Санычу я не имел права.

– Два года срочной и потом еще год сверхсрочной, старшиной роты был.

– Я сразу понял. Вы так рассказываете, что…

Я хотел было спросить: «А ваша «Диагональ судеб» – это ведь вы! Вы, глубокоуважаемый Сан Саныч, были тем доктором, который вернул к жизни целый мегаполис, пораженный вирусом щучьего гриппа!»

И не спросил. Потому что уже не сомневался. Знал.

– Витя, а в «Оранжевом доме»… Артефакт, с помощью которого вы добыли у старой ведьмы Живую Воду… этот ваш Вредина, ваш разумный меч… вы правда владеете таким чудом?

– Владел, – мрачно ответил я. Настроение испортилось сразу – и, кажется, бесповоротно. – Сперли. Вот только что, полчаса назад…

– Вернется, – убежденно сказал Сан Саныч. – Вы ведь сами написали, что он всегда возвращается. Ну, давайте по второй! – за счастливые финалы!

Употребили по второй. Хрустя огурчиком и меряя взглядом расстояние до горизонта, я вдруг понял: вернется! Вредина всегда возвращается…

У моих ног крутилась, попрошайничая, беленькая болонка с бульдожьей мордашкой.

На исходе августа время густеет, жизнь замедляется. Струятся на землю бронзовые семена берез. Многоногая мелочь уже не суетится в поиска места под солнцем – нет, деловито присматривает уютное местечко. Вальяжные голуби расхаживают под самым носом у разморенных котов и как будто бы нехотя поклевывают не подачки, но почтительные дары тихих, как эти вот предосенние дни, бабулек.

Время замерло: на большом яблоке, потерянно лежащем у обочины, распластала крылья бабочка. Один бок яблока царственно пурпурен, другой кажется густо-медовым. Кажется… Не сразу понимаешь (сознание, повинуясь движению души, сопротивляется изо всех сил): медовое – это гниль. Собственница-бабочка обняла яблоко крыльями, они сладострастно подрагивают.

И мне вдруг почудилось: вот так яркие, но недолговечные создания трепещут от предвкушаемых удовольствий на обломках великих империй.

Пока не придут холода.

Мысль для дневника. Но я давно не веду дневники.

Раньше вела. Когда у меня возникало стремление – где-то на грани инфантилизма и мании величия – приносить пользу всему миру. В них, разумеется, были одни только глубокие и оригинальные мысли, созвучные вечности, и замки из песка вздымались, подобно Андам и Кордильерам, а воздушные были столь реалистичны, что я улавливала музыкальный перезвон каблучков хрустальных туфелек по бело-розовому мрамору.

Обломовщина манила. Маниловщина закономерно завершалась обломом. Песочные замки оседали пылью, воздушные испарялись, оставляя сквозняк в душе и паутину под потолком. Залежи бумаг на работе и горы грязной посуды дома навевали мысли о том, что геология и альпинизм – достойнейшие из занятий, а все гуманитарное в итоге оказывается антигуманным, ибо разочарованию, порожденному несовпадением умозрительного и реального, может противопоставить только умозрительное… порочный круг.

А когда у меня появлялось намерение – где-то на грани, отделяющей меланхолию от паранойи, – противопоставить себя всему миру, я шла к людям. И приобретала новых друзей. Врагов, конечно, тоже, но в меньших количествах. Друзья, как правило, оказывались настоящими – ведь давно замечено, что дружить против кого-то – истинное, ни с чем иным не сравнимое, наслаждение. Враги, увы, – вымышленными. Ну а случайные встречные, объективно вполне реальные, субъективно оставались мимолетной иллюзией, ибо старались держаться в стороне – так обыватели сторонятся нетрезвого буяна.

В реальном мире оставалось столько полостей… и заполнить их могло только умозрительное. А именно – страх. Я всегда позволяю страху загнать себя в угол. Когда отступать некуда, остается только драться. Ну, или паниковать, но тогда ты растворишься в страхе куда быстрее, чем кусочек рафинада в вулканической лаве. Я – есть. Значит, пока дерусь. Угол надежно прикрывает спину. Мой страх – враг. Реальный. Мой угол – друг. Настоящий. Мой мир гармоничен…

Был бы.

Но мне нужен друг кроме угла. Потому что друг – это и есть человек, который тебе нужен. Не ради чего-то. А просто – нужен, и всё тут.