Чтение онлайн

Пока еще всюду висели лозунги, провозглашавшие славу мудрой политике КПСС, а саму коммунистическую партию именовавшие не иначе как "умом, честью и совестью нашей эпохи". В мудрости ее политики никто не смел усомниться. Во всяком случае, до ввода "ограниченного контингента" войск в Афганистан. На глазах у всех распадавшийся на части "дорогой товарищ Леонид Ильич Брежнев" продолжал украшать свой мундир золотыми звездами героя, лобызаясь с главами братских режимов и панибратски похлопывая по плечу прочих премьеров да президентов.

И все-таки что-то было уже не то, не как прежде.

Не заладилось с техническим прогрессом. Все больше пробуксовывала и обнаруживала свою неэффективность плановая социалистическая экономика. На Западе уже начиналась эра персональных компьютеров, эпоха информационной революции. У нас же так и не была доведена до конца предыдущая – научно-техническая. Пропасть между достижениями Запада и советскими реалиями становилась все больше и все фатальнее. Именно в это время стал популярен анекдот, в котором ответ на вопрос о том, когда мы догоним японцев и американцев, гласил: никогда!

Одновременно все очевиднее проявлялся кризис политической власти в условиях полного всевластия верхов и практически всеобщего послушания низов. Ситуация уникальная и раньше в истории не встречавшаяся.

Поэтому, когда на далекой гданьской верфи вспыхнули рабочие волнения и невесть откуда взявшаяся "Солидарность" парализовала своими действиями режим одной из верных социалистических стран, очень многие сказали себе и в СССР: ну вот и поехало…

Почему-то чувствовалось, особенно молодыми, что этого уже не задушить. Ни советскими танками, ни введением военного положения. В этом предчувствии не было никакой мистики. В дни Московской Олимпиады, полупровалившейся по причине советской агрессии в "дружественный Афганистан", одни мурлыкали оказавшиеся пророческими слова песенки о "ласковом Мише", другие вышли на беспримерную манифестацию, в которую превратились похороны народного поэта Владимира Высоцкого. Этих других было слишком много, чтобы аналитики вроде Юрия Андропова не поняли: дело и впрямь дрянь. Для них – дрянь.

Говорят, страх парализует. Старцы из Политбюро были парализованы страхом уже давно. Собственно, они всю жизнь в страхе и прожили. Это тоже было наследством сталинизма. Очень стойким наследством. Люди боялись себе подобных, но еще больше боялись не безмолвствовавшего разве только в анекдотах собственного народа. Мне рассказывали, что отправленный в отставку еще при Брежневе один из членов Политбюро нередко за семейным чаем приставал к своим детям и их друзьям с одним вопросом: "Как вы думаете, революции не будет?" Семья, конечно, воспринимала это как проявление старческих недугов, а дедушка-то был недалек от истины.

От накапливавшегося излишка "горючего материала" необходимо было избавиться. Об этом и задумывались самые сведущие и неглупые из кремлевской номенклатуры. Старые сталинские рецепты прямого уничтожения людей в новых условиях не годились. Действовали более гибко. Кроме психушек для диссидентов применялись и высылки за рубеж, и допущение браков с иностранцами, и разрешение еврейской эмиграции в Израиль, и славная "стройка века" Байкало-Амурская магистраль – все это было пилюлями для больного режима, еще не подозревающего сколь смертельна его болезнь.

Когда же выяснилось, что такое лечение малоэффективно, стали пробовать средства посерьезнее. Я имею в виду Афганистан. Кремлевским старцам показалось, что "маленькая победоносная война на окраине" империи не повредит. Большой войны они не хотели, ибо уже не могли чувствовать себя в безопасности даже в подземных бункерах. Но и с "Афганом", и с БАМом, и с тьмой других проблем (от коррупции до диссидентства) надо было что-то делать. Административно-командная система (так с легкой руки Гавриила Попова в первые перестроечные годы стала изящно называться система советского тоталитаризма) пришла к выводу, что она недостаточно административна и недостаточно командна. Иными словами, недостаточно тоталитарна. Ибо "народ разболтался".

Народ надо было поставить по стойке "смирно". Этого требовали не только генералы в погонах, но и хозяйственные генералы из военно-промышленного комплекса. На их языке это называлось "закрутить гайки".

Чего не знали генералы (и военные, и промышленные), так это того, что гайки уже не закрутить: резьба, проведенная сталинским резцом, казалось бы, на века, уже была сорвана. "Андроповский эксперимент" после смерти Брежнева не продлился и года. Людей хватали в кинотеатрах и магазинах во время рабочего дня, но люди находили тысячи причин для самооправдания. А начальство, к которому шли из милиции грозные бумаги с требованием наказать тунеядцев, блюло свой интерес. Мол, покарать можно, а где я другого найду на эту работу? А если найду, будет ли он лучше прежнего?

Власть – мощный наркотик. Но лишь до тех пор, пока обладатель власти сам верит в свое могущество. И будь Юрий Владимирович Андропов чуть помоложе и будь у него чуть поменьше болезней, вероятно, он успел бы наломать серьезных дров, прежде чем убедился в тщете затеянного. Но для старика хватило и опыта первых неудач: не привыкший к властным стрессам организм дряхлой политической системы отказал окончательно. А вместе с ним и организм самого генсека.

Коммунистические вожди наконец начали понимать, что перемены (даже столь вожделенные) в духе их комсомольско-партийной "тревожной" молодости – просто опасны. Пусть идет, как идет. (А после нас – хоть потоп!) И после смерти Андропова генсеком (еще на год) становится совершенно уже опереточный К.У. Черненко, тотчас же прозванный в народе "кучером".

Ни о каком кнуте этот "кучер", конечно, и не помышлял. Обе российские столицы обошла тогда фраза, то ли и впрямь сказанная кем-то из его родных, то ли сочиненная кем-то из народных остряков. Впрочем, полагаю, не сочиненная, ибо юмора в ней не было: "Хоть год, да наш!"

Этот нехитрый афоризм стал девизом агонии ортодоксального тоталитаризма. Бывший брежневский писарчук наивно полагал, что страна не свернет с проторенной за семьдесят лет дороги. И поэтому лучше ни во что не вмешиваться. И это оказалось куда мудрее, чем административный зуд по наведению порядка, сведший Андропова в могилу.

Период, названный в народе "пятилеткой похорон правительства", заканчивался. Необходимость перемен стала сознаваться даже в Политбюро. Нужен был молодой, но свой. Молодыми в Политбюро считались ленинградец Романов и москвич Гришин. Они-то как раз слишком явно рвались к власти и этим пугали стариков. Другое дело Горбачев – ставропольский протеже покойного Андропова. За несколько лет он сделал в ЦК беспримерную карьеру. Порученное ему сельское хозяйство, конечно, не поднял, но… И внимателен, и умен, и достаточно провинциален. А Ленина и Маркса может цитировать по любому поводу. К тому же умеет говорить без бумажки.

Так, безошибочно точно, система поставила на своего разрушителя и могильщика. Хотя ни о чем подобном ни сам М.С. Горбачев, ни окружающие не могли тогда даже подумать.

Реформа тоталитарной системы – процесс болезненный, но не безнадежный, если перемен хочет само общество. Архитекторы "первого в мире социалистического государства", казалось, предусмотрели все, чтобы в СССР были невозможны никакие демократические реформы. Тем удивительнее, что они просчитались. То, что не получилось у Хрущева и Косыгина, произошло в конце 80-х и в начале 90-х благодаря Горбачеву и Ельцину. И свершилось это путем эволюционным, а не революционным. Как ни парадоксально, но к классическим революционным методам прибегли (и даже дважды!) не реформаторы, а контрреформаторы: я имею в виду коммунистический путч в августе 1991-го и советский мятеж в октябре 1993-го. Об этом речь еще впереди, а сейчас остановимся на том, что можно назвать "избирательной пятилеткой" или "избирательным марафоном".