Чтение онлайн

Так начиная с лета 1990 года Председатель Верховного Совета России Борис Ельцин неизменно обыгрывал в глазах избирателей Президента СССР Михаила Горбачева. Кредит доверия Ельцину был столь велик, что, став Президентом России в 1991 году, он не только сумел пережить распад СССР, сохранив Россию, но и выиграть в заведомо проигрышной позиции апрельский референдум 1993 года, когда и ситуация была сложнейшая, и сами вопросы были сформулированы его противниками отнюдь не с целью поддержать Президента. Причем к тому времени не Ельцин, а Верховный Совет России уже более полутора лет находился в оппозиции к Ельцину!

У политологов и журналистов принято ругать постсоветских харизматических лидеров, но давайте представим, что должной харизмы у Ельцина не оказалось бы. Невозможна была бы и "легитимная революция" (в ответ на коммунистический путч), приведшая к принятию демократической Конституции, невозможны были бы и сами реформы (другое дело, как они проводятся!). Видимо, при реформировании тоталитарной системы одного харизматического вождя недостаточно. Кремлевская "корона" пала с головы Горбачева не только вслед за падением его харизмы. Слава Богу, что при всей неразвитости нормальных оппозиционно-демократических политических структур к этому времени нация сумела обрести другого лидера-реформатора. Можно даже утверждать, что в наших российских условиях (а может быть, в условиях посттоталитарных вообще) срок действия харизмы не превышает четырех-пяти лет. Достаточно вспомнить судьбу Суареса в Испании, Ро Дэ У – в Южной Корее и т. п. Таков, выражаясь языком физики, период полураспада этого политического элемента.

Вот почему, во всяком случае на мой взгляд, Борис Ельцин должен был решительнее действовать в том же апреле 1993 года. К сентябрю гражданская апатия была уже слишком сильна.

Главное отличие политика-реформатора от политика-революционера, может быть, в том и состоит, что первый по преимуществу должен быть стратегом (иначе не проведет реформ, придя к власти), а второй – отменным тактиком (иначе ему и к власти не прийти).

Три из пяти избирательных кампаний последних пяти лет пришлись на романтический период становления российской демократии, и все же каждая не была похожа на другую. И прежде чем говорить об ошибках года девяносто третьего, вернемся еще раз в последние годы горбачевской перестройки, то есть в самое начало этого избирательного марафона. Ведь как бы ни складывались личные взаимоотношения реформаторов, трудно не признать, что, пока реформы идут, существует и преемственность их лидеров.

Доминанта первой избирательной кампании – ее абсолютная новизна. Непривычность и необычность как для кандидатов в депутаты, так и для избирателей, а также для партийных структур КПСС, призванных обеспечивать свои же собственные политические похороны. Более или менее уверенно они могли чувствовать себя лишь где-то в глубинке. Но, конечно, не в Москве и Ленинграде. И они растерялись. Ведь эти люди за семь десятилетий комфортной политической жизни без оппозиции (которая просто физически уничтожалась) отучились от какой бы то ни было открытой полемики. А тут – надо вступать в открытую дискуссию. И с кем?!

Конечно, сельская и провинциальная глубинка, где каждый человек на виду, тоже не была подготовлена к тому, чтобы восставать против "хозяев жизни". Другое дело – крупные промышленные российские города. Парткомы, райкомы и горкомы здесь тоже еще никто не отменял, но впервые всевластие их было ограничено, появился шанс на альтернативную инициативу, а значит, и на конкуренцию партийным структурам.

Представим себе на минуту, что ничего этого бы не было, кто-то (Горбачев или кто другой) указом сверху отменил или каким-то другим способом отодвинул партийные структуры от власти. Уверен, что ничего путного из этого бы не получилось. Нужна была конкуренция (пусть и в заведомо неравных условиях), нужно было, чтобы люди в предвыборной борьбе обрели свое право называться гражданами. Нужно было, чтобы общество, убаюканное коммунистическими мифами и лозунгами, проснулось. Поэтому даже там, где номенклатура на выборах победила, первое поражение ей было уже нанесено. Номенклатура лучше нас, грешных, знала, что она неконкурентоспособна в честном поединке прямых дебатов. Другое дело – донос, поклеп, навет. Вот образчик листовки из моего личного архива, иллюстрирующий это мое утверждение куда ярче, чем многое.

Судьба последнего советского парламента России трагична. Как известно, он был досрочно распущен и прекратил свое существование в начале октября 1993 года под звуки выстрелов из танковых орудий.

Это был тот же самый парламент, который вначале избрал Бориса Ельцина Председателем Верховного Совета, а затем принял решение об учреждении поста первого Президента России, что обеспечило в конечном итоге Ельцину путь к власти. Этот парламент также принял Декларацию о независимости России, утвердил Беловежское соглашение о распаде СССР, принял активное участие в подавлении августовского коммунистического путча, а в итоге сам стал центром заговора, направленного на устранение Президента и правительства, и главным очагом вооруженного мятежа против законно избранной власти.

Все перечисленные события уложились в короткий трехгодичный срок. И кажется совершенно невероятным, что их участниками были одни и те же люди. Для того чтобы понять, как все это произошло, обратимся к истокам.

Летом 1989 года, когда уже отгремели баталии Первого съезда народных депутатов и шла первая сессия нового Верховного Совета Союза ССР, там же в Кремле, но в другом зале, собралась последняя сессия старого Верховного Совета России. По делам, связанным с работой тбилисской комиссии, я пришел в этот зал, чтобы переговорить с Горбачевым. И пока дожидался перерыва, наблюдал за происходящим на этой сессии и не мог прийти в себя от удивления. Все в этом зале напоминало прошлое: увешанные орденами и звездами героев представители рабочих и крестьян; располневшие, в дорогих, но плохо сидящих костюмах и платьях, партийные и советские работники районного и областного звена, а в президиуме – Политбюро ЦК КПСС в полном составе. Я как раз застал часть выступления Лигачева. Меня поразило, как по-иному, чем на нашем Верховном Совете, он держался в этом зале. Видно было, какое громадное удовольствие он получает, выступая перед "своей" аудиторией. И хотя он привычно читал речь по бумажке, даже казенные слова казенной речи он произносил с необычайным воодушевлением, потому что в зале сидели его единомышленники и вся атмосфера в этом зале была пропитана крепким запахом советского нафталина. Ни одного живого слова не звучало в этой аудитории, и казалось, что мы снова вернулись во времена Брежнева.

Но именно этот Верховный Совет принял решение и новый Закон об учреждении российского Съезда народных депутатов (по образцу Съезда народных депутатов СССР), а также новые правила выборов в этот орган.

Затем весной 1990 года состоялись выборы. Выборы, которые проходили в атмосфере роста стремления к независимости и националистических настроений во всех без исключения республиках Советского Союза, в условиях острейшей критики существующей политической и экономической системы, в условиях полной дискредитации компартии и ее представителей, а также очевидной неспособности центра справиться с нараставшими каждый день политическими и экономическими проблемами. Поэтому выборы в новый российский парламент проходили под аккомпанемент критики существующих порядков, на фоне не столько демократических, сколько популистских и демагогических лозунгов.

Новый парламент России оказался очень разнородным по составу. В него попали представители партийного и советского аппарата, но в основном из второго и третьего эшелонов власти – функционеры республиканского, областного и районного звена. Другая заметная часть депутатского корпуса – директора предприятий и совхозов, председатели колхозов и другие руководители низовых производственных коллективов. И наконец, третья часть депутатского корпуса была представлена новыми людьми, которые с гордостью называли себя демократами и уже, как правило, участвовали в первых свободных выборах в союзный парламент, но потерпели поражение. Теперь они взяли реванш и стали депутатами.

Большинство из них прошло в парламент на волне критики злоупотреблений и привилегий коммунистического режима, без каких-либо ясных программ и взглядов, без опыта политической деятельности, парламентской работы, с явным преобладанием эмоций над разумом. Однако всех депутатов нового российского парламента (особенно в самом начале его деятельности) объединяло стремление повысить уровень независимости российских государственных структур от союзного центра, получить хотя бы тот объем полномочий, которого добились другие союзные республики. Не случайно одним из модных аргументов, часто повторявшихся на первых заседаниях Съезда народных депутатов России, был аргумент о неравноправии России по сравнению с другими республиками, которые имеют свои коммунистические партии, свои ЦК, а Россия ничего этого не имеет. Отсюда и стремление ускорить создание Российской коммунистической партии в рамках КПСС и получить больше власти за счет перераспределения ее из союзного центра.

Это стремление особенно ярко проявилось в речах представителей различных регионов России, интересы которых реально ущемлялись централизацией всей власти в союзных структурах.

Российский парламент начинал свою работу с того же, чем занимались в это же время новые Верховные Советы других союзных республик: с провозглашения суверенитета и независимости Российской Федерации в составе СССР. Начатый практически во всех республиках "парад суверенитетов" не мог не затронуть и российские структуры. Но судьба этого парламента (в большей своей части – более чем 80 процентов – представленного функционерами различных уровней) во многом определилась фигурой лидера, фигурой Председателя Верховного Совета России. К моменту избрания Съезда народных депутатов таким бесспорно признанным лидером российского демократического движения был Борис Николаевич Ельцин.