Жили по соседству
Шрифт:
– А здесь что будет?
– Нас это не касается. Наше дело - временная командировка. Сказать по правде, надоела мне эта Церковная хуже горькой редьки!
– И завод?
– Плевать я хотел на Церковную!
– И на завод плевать?
– Если он в Церковной, то и...
– То и на него? Так!
Оставив партию шахмат недоигранной, Федор Иванович поднялся и молча вышел, хлопнув за собой дверью.
С этого дня у него появился интерес к Церковной и к окружавшей его жизни.
Бескультурья вокруг и впрямь хватало. Водилось оно и в избах старожилов, и в бараках строительных рабочих, и даже в новом, только что выстроенном клубе.
Раньше с квартирной хозяйкой и ее детьми Федор Иванович почти не разговаривал: был вежлив, приносил ребятам гостинцы - и только. Теперь его заинтересовал быт семьи... Как-то вечером он разговорился с молоденькой дочерью хозяйки Анютой.
Она сидела на кухне и проворно шила. Свет небольшой керосиновой лампы блестками рассыпался по ее белокурым волосам.
– Что это вы мастерите?
– спросил Федор Иванович.
– Всегда я вас за шитьем вижу.
Девушка смутилась и спрятала под стол работу.
– Так, Федор Иванович, пустяки...
– Секрет?
– Не секрет, а просто вам смешным покажется.
– Работа смешной не бывает.
– Ваша работа, конечно, не смешная, а очень даже серьезная, а моя вовсе глупая... Даже сказать стыдно: куклу шью... У нас многие женщины и девушки этим занимаются. И бабушка шила, и мама...
– Почему же вы думаете, что это пустяк? Сделать игрушку для ребенка хорошее дело.
Взяв со стола ножницы, Федор Иванович машинально повертел их в руках. Это были старинные ножницы фирмы Зингер, тупые, разболтавшиеся в шарнире. Предложил:
– Давайте я их вам починю. На другой день принес ножницы. Остро наточенные, скрепленные, отшлифованные, они сверкали, как новые.
– Большое вам спасибо, Федор Иванович! На этот раз, беседуя с Анютой, Федор Иванович успел рассмотреть не только ее пышные волосы, но и глаза, большие, карие и, как показалось ему, грустные. Вспомнил: и песни Анюта пела всегда печальные. Чаще всего про бедную девушку.
Хороша я, хороша, Да плохо одета. Никто замуж не берет Девушку за это.
Грустная и вместе с тем глупая песня. Грустное редко бывает глупым, а тут так. Не оттого ли, что звучала в этой песне отжившая свой век, ставшая нелепостью правда?
– Завтра в клубе кино будет. Пойдемте со мной, Анюта?
– Ой, что вы!..
– Не хотите со мной идти?
На личике у Анюты румянец, на глазах слезы.
– Хочу, но... как же я пойду?.. Нет, не пойду!
– Почему?
– Вы вон по-городски одеты, а мне одеться не во что. Как есть деревенская, юбка, кофтенка да маринетка старенькая.
– Вот беда! Зато у вас душа хорошая.
– Какая у меня душа! Я ведь вовсе малограмотная...
– Грамоте научиться недолго.
– Кто же меня учить станет?
– Я!
Это "я" вырвалось у Федора Ивановича само собой. Но не было потом в его жизни случая, чтобы он о том пожалел.
И еще было...
В самый день пуска завода, когда Федор Иванович вечером возвращался домой с торжественного собрания, он рассмотрел в темноте стоявшую у калитки девушку.
– Пустили, Анюта!
– весело сообщил он.
– Теперь нам, монтажникам, делать больше нечего.
– В Ленинград уедете?
– тихо спросила она. Стояла пора, когда отцветали яблони. Темное южное небо, усеянное частыми мерцающими звездами, казалось совсем близким. С полей веяло пряным запахом весенних трав. И напоминало это Федору Ивановичу совсем другое, далекое: белые ленинградские ночи, застывшую широкую гладь Невы, бесчисленные огни великого города... Где лучше - сказать невозможно, но не в том главное: где счастье искать? Анюта всхлипнула.
– Завод пустили, а... наш дом сносить будут!
– Тут школу поселковую станут строить, - объяснил Федор Иванович.
– За дом заплатят, а участок под застройку выше отведут, там, где семейным рабочим дома строят...
Неожиданно девушка заплакала горько и неудержимо, прижавшись лицом к рукаву Федора Ивановича. Совсем не о доме плакала она! Понял это Федор Иванович и утешил Анюту как мог: расцеловал ее мокрые глаза и щеки.
– Никуда я от тебя, Анюта, не уеду... Дорогая моя, любимая!.. Сам сказать об этом собирался, да как начать, не знал...
Куда слезы делись! Застыла Анюта в объятиях Федора Ивановича, и слышно ему стало, как сильно и быстро бьется девичье сердце.
Так вот оно где, счастье!
Но стоит ли так долго старину вспоминать? Не давнему прошлому, а сегодняшнему дню посвящена эта повесть, и если автор позволил себе такое отступление, то только потому, что темно-зеленый "Москвич" Леонида Карасева не успел еще домчаться до дома.
4.
Вернувшись с работы, Федор Иванович прочитал телеграмму сына и, как будто ничего особенного из нее не вычитал, взялся за обычные дела. Вымылся, надел свежий парусиновый костюм и вышел к обеду. Посыпая перцем щи, спросил Наташу:
– Ну, как у тебя, птица-синица, с химией? Наташа, скромница-скромницей, опустила глаза в тарелку.
– Думаю, как-нибудь выдержу...
Отец - не мать: ему не скажешь, что экзамен по химии поручено сдавать Хапу. Не то чтобы Федор Иванович не любил шуток, но на шутки умел отвечать шутками, а их Наташа имела основание побаиваться.
– "Как-нибудь" - это значит на тройку, - прокомментировал ответ дочери Федор Иванович.
– Не жирно планируете, Наталья Федоровна.
– Дело в том, папа, что мне ужасно мешает заниматься Ленькина машина. Учу, а сама все время про нее думаю.
– А ты на время про нее забудь.
– Пробовала, но ничего не выходит... Со мной происходит в точности то же, что со Львом Толстым...
– Не так плохо! Какую главу "Войны и мира" дописываешь?
– Ты смеешься, папа, а я говорю серьезно. Когда Лев Толстой был маленький, он играл со своими братьями "в белого медведя". Нужно было стать в угол и не думать о белом медведе, а у него ничего не получалось, потому что он все время думал о том, что нельзя думать о белом медведе, и, значит, все-таки думал о нем. Понимаешь?.. Так и я думаю о Ленькиной машине...