Чтение онлайн

— Едва заняв губернаторское кресло, дон Кристобаль во всеуслышание заявил, что намерен строго наказывать всякого, кто посмеет подкупать его слуг или родню. Раньше так не поступал никто.

На душе было муторно. Докучливый мерседарий совершенно заморочил мне голову.

— О моем друге распускают грязные сплетни, — продолжал он. — Вам известно, кто этим занимается? Крохоборы, которые стремятся выгадать на всем, даже на податях. Сочиняют всякие небылицы, лишь бы поменьше платить. Здесь, в Индиях, полно таких людишек: одной рукой загребают, другой утаивают, скупятся и на милостыню, и на пожертвования. Разве не их обличает в проповедях наш епископ?

Мы почти дошли до холма Санта-Люсия. Вот уже и тропинка показалась. Приличные люди предпочитали держаться от этого места подальше, как будто холм мог выпустить щупальца и затащить их в царство разврата.

— Подозреваю, что с приданым у вас возникнут сложности, — снова полез не в свое дело брат Урета.

Я сделал вид, будто не расслышал его слов.

— Дона Кристобаля, — продолжал мой спутник, — ограбили английские пираты, забрали почти всё. Он и рад бы дать за любимой падчерицей как можно больше, но не может. И на брак ваш не согласится, поскольку вы, доктор, не в состоянии прокормить семью.

— Вот тут вы ошибаетесь, святой отец. Я получаю жалование и гонорары от частных пациентов.

— Неужели?

— Вы что же, сомневаетесь в моих словах?

— В словах не сомневаюсь. А вот в делах — да: на пожертвования вы не слишком щедры.

— Я плачу сколько полагается.

— Это ваше личное мнение. Сведения, которыми располагаю я, свидетельствуют об обратном. Дон Кристобаль не отдаст свою падчерицу человеку, который только и умеет, что говорить. Ему нужны конкретные доказательства.

— Я не любитель пускать пыль в глаза.

— Скажем, мне как визитатору ордена мерседариев необходима некоторая сумма, — неожиданно выпалил он. — Ни обитель, ни епископат лишними средствами не располагают. Заметьте, я не требую у вас того, что церкви и так полагается по праву. Просто прошу взаймы.

Я закусил губу.

— Обещаю подумать над вашей просьбой.

— Вот и прекрасно.

Мы вернулись в центр города. Странное дело: брат Урета не корил меня за блудодеяние и ни разу не вспомнил, где мы встретились накануне. Но зачем тогда было идти к подножью холма Санта-Люсия? По дороге к церкви Святой Марии Милосердной он расспрашивал о епископе Трехо-и-Санабрии, о Франсиско Солано, об университете Сан-Маркос. Уважительно кивал. И вдруг остановился, погладил подбородок, поднял глаза к небу и как бы невзначай осведомился:

— Вчера ведь была суббота, не так ли?

? ? ?

Франсиско прекрасно знает, что раскаянием милости инквизиторов не купишь. Мало того: покаялся — значит, покорился. Стоило ли ступать на этот трудный путь, чтобы в самом его начале просто взять и капитулировать? Нет, война объявлена, отступать некуда. Он умеет быть красноречивым, но умеет и выдерживать паузы.

Возможно, квалификатор инквизиции говорил искренне. Его гневные слова были полны горечи и желания спасти вероотступника. Но от чего спасти, вот вопрос. Этот достойный человек уверен, что сумел произвести на обвиняемого глубокое впечатление, а значит, еще не все потеряно. Придется его разочаровать.

102

В календаре праздников, о которых столько рассказывал мне папа, сентябрьский пост занимает особое место. Иудейский новый год празднуется осенью, а через десять дней после него наступает Йом Кипур, День Искупления, когда воздержание от пищи очищает и тело, и душу. Подвергая себя лишениям, мы укрепляем волю, доказываем Богу и самим себе, что способны выдержать испытания, а также каемся. Марранам покаяние особенно необходимо, дабы облегчить сердце, отягощенное вынужденным враньем. Да, мы обманываем и Всевышнего, и ближних, но пророк Иеремия перед лицом страшных бед, постигших еврейский народ, сказал: «Подклоните выю свою под ярмо царя Вавилонского, и служите ему и народу его, и будете живы». С точки зрения инстинкта самосохранения это оправдано: все средства хороши, лишь бы дыхание не пресеклось. Однако в сознании происходит надлом, так как каждый день, да что там, каждая минута полнится ложью. Тяготы поста приносят успокоение. Хоакин дель Пилар рассказывал мне, что в Йом Кипур некоторые столичные марраны в послеобеденный час прогуливаются по Аламеде и демонстративно ковыряют в зубах, чтобы сбить с толку бдительных ищеек инквизиции.

К Маркосу Брисуэле я нарочно отправился в День Искупления. Мы оба продолжали таиться друг от друга, поскольку евреям приходится соблюдать осторожность во всем. Как знать, искренне ли религиозное обращение моего товарища, окончательно ли он отпал от веры предков. Священный трибунал судил наших отцов в Лиме, примирил с церковью, приговорив к ношению позорного санбенито, но сломал им жизнь и погубил. Маркос осел в Сантьяго, завел успешную торговлю, женился на Долорес Сеговии[72], родил двоих детей и даже купил место рехидора в городском совете. Есть ли у такого человека основания рисковать своим благополучием ради верности корням? Сохранилось ли желание поддерживать связь с гонимым народом, соблюдая его традиции, читая его молитвы и изучая священные тексты?

Я попытался найти ответ на этот вопрос в том, как он провожал свою мать. Правила гигиены, предписанные нам Законом, которые инквизиция называет «мерзкими ритуалами», касаются и умерших. Их тела обмывают теплой водой и по возможности заворачивают в льняной саван. После похорон все омывают руки и едят яйца, сваренные вкрутую, но не посыпанные солью, ибо яйцо — это символ жизни. Многолюдные поминки позволяют выразить уважение к покойному и поддержку его семье; боль постепенно утихает, а любовь остается. Близкие родственники ушедшего семь дней не садятся на стулья, только на пол, молятся, беседуют, не едят мясного. Мудрые, человечные обычаи. Но в доме Маркоса я ничего подобного не заметил. Хотя, возможно, это свидетельствовало лишь об умелой конспирации, а вовсе не об отступничестве. Итак, я наведался к нему в Йом Кипур, не зная толком, что значит для него этот день. То, что мой приятель сидел дома и не работал, решительно ни о чем не говорило: есть товар — купец торгует, нет — отдыхает.

— Работа — сущее наказание, Франсиско, — развел руками Маркос. — Одно из первых проклятий, посланных роду человеческому. Книга Бытия не оставляет на этот счет никаких сомнений.

— И заметь, глагол «работать» произошел от слова «раб».

— Тогда чему удивляться!

— Однако хочешь не хочешь, а мы с тобой принадлежим к сословию пахарей.

— Да какой же из меня землепашец!

— Под словом «пахари» подразумеваются труженики вообще, — пояснил я. — Торговцы и врачи в том числе. В конце концов, у нас гораздо больше общего с плотниками, золотых дел мастерами и прочими ремесленниками, чем со священниками и воинами[73].

— Тут уж ничего не поделаешь.

— Ну почему же? Захотели бы, могли бы стать священниками. На святом отце лежит высокая миссия посредничества между Христом и людьми. — Тут я пристально посмотрел Маркосу в глаза.

— Я человек необразованный, в священники не гожусь. Не то что ты, без пяти минут монах, — он намекал на годы, проведенные мною в доминиканской обители.

— Дело не в образовании, а в призвании. Да, призвания к служению у тебя нет.

— А к посредничеству — есть! Что торговец, что священник — оба посредники, — хохотнул Маркос.

— Торговое посредничество пользуется меньшим уважением, чем религиозное.

— Что верно, то верно, — по-прежнему улыбаясь, кивнул Маркос. — Я ведь осуществляю связь не между Спасителем и человеком, а между людьми. И получаю за это неплохие барыши.

— Никто бесплатно не трудится, — заметил я.

— Священники жалования не получают, они живут на пожертвования.

— А как же десятина? К тому же, если пожертвования недостаточно щедры, святые отцы начинают угрожать и требовать.