Чтение онлайн

— Чем страшнее грехи, тем тяжелее страдания… Как же они верещали, эти марраны из Картахены!

Я не верил своим ушам. Какая дьявольская жестокость!

— Ай! — простонал он и принялся тереть живот. — Верещали, проклятые, вопили…

— И скольких же вы отправили на костер? — вырвалось у меня против воли, хотя непонятно, зачем было бередить собственные раны и задавать столь рискованный вопрос.

Он открыл глаза и медленно покачал головой.

— Не помню… Вроде нескольких…

Я снова измерил больному пульс — совсем слабый, нитевидный.

Вдруг епископ схватил меня за руку.

— А правда, скольких? — тревожно переспросил он и вздрогнул.

— Успокойтесь, ваше преосвященство.

— Имелась у меня слабость к иудеям. И в этом я грешен. Слабость, да…

— Вы хотите сказать, что были излишне снисходительны к ним?

Он затряс головой.

— Снисходительность нередко ведет к предательству святой веры. Помню, как заходился криком один еврей. Отрекись, говорю я ему. Но несчастный так вопил, что даже отречься не мог…

На лбу у меня выступил пот.

— Плохим я был инквизитором. Недостаточно смертных приговоров вынес. Ай!

Слуга привел духовника. Я встал, но больной вцепился в мою руку:

— Нет, останьтесь!

— Хорошо, — ответил я и отошел к стене просторной комнаты.

Священник поцеловал кресты, вышитые на столе, и накинул ее себе на плечи. Потом опустился на колени перед владыкой, коснулся губами тяжелого перстня и пробормотал молитву. Несколько минут до моего слуха доносился только невнятный шепот, в котором чудилось шипение нечисти. Этот сломленный болезнью человек сетовал, что так и не сумел стать ни хорошим инквизитором, ни настоящим духовным наставником, и просил прощения у Господа, как воин просит прощения у капитана. Но каялся не в отсутствии любви к ближнему, а в недостаточной жестокости. Печальный конец гордеца, выбравшего неверный путь: хотел быть сокрушителем мавров и победителем индейцев, а сделался заурядным душителем иудеев.

Священник обмакнул большой палец в елей, начертил на лбу умирающего крест и удалился.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Я подошел и сел возле кровати. Пациент лежал с закрытыми глазами и часто дышал, видимо, ему не хватало воздуха.

— Ну как он, доктор? — шепотом спросил епископский помощник.

Я обернулся и прошептал в ответ:

— Плохо.

Монах закрыл лицо руками и побежал сообщать новость собратьям. Вскоре из коридора послышались свист плеток и стоны бичующихся.

Больной очнулся.

— А, вы все еще здесь…

— Да.

— Небо посылает мне новые страдания… Ай! — он скрючился и поджал колени.

— Выпейте немного молока.

— Нет, — ответил епископ и откинулся на подушку. Лицо его было белее простыней. — Оставим молоко детям, мне оно ни к чему. И потом, телесные муки очищают душу

Мне захотелось подбодрить несчастного.

— После соборования вы совершенно чисты, — сказал я и встал, собираясь позвать слугу.

Однако епископ ухватил меня за полу:

— Не уходите… Пожалуйста.

Пришлось снова сесть.

— Вы, врачи, только и думаете, что о теле, — сердито проворчал он и немного взбодрился.

Удивительный человек: цепляется за меня, точно малый ребенок, и тут же атакует, как гладиатор.

— Ну почему же, не только о теле.

— А вот евреи…

Опять евреи! Да епископ просто помешан на них. Я закусил губу, почувствовал, как к горлу подкатывает горечь, и спросил:

— Чем же вам так досадили евреи?

На мертвенно-бледном лице отразилось крайнее изумление:

— Сын мой! Вы бы еще спросили, чем же мне досадил сатана.

— Выходит, для вас они — воплощение зла? — Я понимал, что рискую, но сдержаться не мог.

Епископ молча кивнул, по-прежнему прижимая руки к животу.

— Но ведь среди евреев тоже встречаются достойные люди, — возразил я, чувствуя, что сердце готово выскочить из груди.

Он вскрикнул — не то от боли, не то от возмущения.

— Что вы такое несете! Ай!.. Достойные? — Слепец поднял голову, вперив в меня мертвый взгляд затянутых бельмами глаз. — Убийцы Христа не могут быть достойными! — Он без сил откинулся на подушку.

— Не волнуйтесь так, ваше преосвященство. — Я погладил его по плечу. — Бывают, конечно, плохие евреи. Но бывают и очень даже хорошие.

— Отравители нашей веры? Хорошие?!

Пот струился у меня по щекам. Я оглянулся: к счастью, в спальне больше никого не было.

— Вы же сами свою веру и отравляете, — проговорил я вне себя от ярости. — Мы, евреи, просто хотим, чтобы нас оставили в покое.

Епископ злобно ощерился, но потом лицо его обмякло. Уже теряя сознание, едва шевеля посиневшими губами, он прошипел:

— Выродок! Обрезанный!

— Нет, необрезанный, — ответил я и шепотом добавил: — Пока что…

— Изыди, сатана, — просипел он, силясь поднять голову. — Изыди…

Отерев лоб, я подумал, что в припадке безумия только что подписал себе смертный приговор: открылся самому епископу Сантьяго. Я взял его за запястье: пульс становился все слабее. Отовсюду — из коридора, с галереи, из соседних келий — доносились молитвы и шарканье множества ног.

Тут в спальню вбежали монахи во главе с помощником епископа. Сейчас все эти люди станут свидетелями моей погибели.

— Оботрите его преосвященство, — велел я. — У него было сильное внутреннее кровотечение.

— Как он себя чувствует? — спросил помощник, не желая понимать смысла моих слов.

Я обернулся в последний раз. Очнется ли епископ? Если очнется, то мне конец.

? ? ?

Франсиско вталкивают в трюм галеона. Запах сырых просоленных досок напоминает ему о путешествии из Кальяо в Чили, совершенном десять лет назад. Тогда он бежал от гонений на выходцев из Португалии и их потомков, вез с собой два сундука с книгами и диплом университета Сан Маркос. Сердце радостно билось, предвкушая свободу. Теперь предстоит проделать этот путь в обратном направлении: на руках и ногах кандалы, багажа, собственно говоря, нет — только имущество, конфискованное при аресте. А сердце нетерпеливо бьется в ожидании битвы.

109

Наступил шабат. Я шагал в чистой одежде по дороге, ведущей на восток, любовался горами, которые синели вдали, и то читал про себя псалмы, то просто размышлял. Епископа похоронили со всеми возможными почестями, но вот вопрос: пришел ли он в себя перед смертью? Как знать, вдруг инквизиторская закалка в последний момент дала ему силы очнуться и изобличить меня?

На душе давно уже было муторно. Я находился в разладе не только с окружающим миром, но и с самим собой. Теперь, когда многое окончательно прояснилось, предстояло принять несколько важных решений. Туман неопределенности развеялся, и правда жгла, точно горячее солнце. Кто я на самом деле? Солдат, избегающий битвы, не желающий облачаться в латы и брать в руки меч? Что это, нерешительность? Или просто недостаточное осознание собственного предназначения? Истинный христианин проходит конфирмацию и тем самым подтверждает осмысленную приверженность к вере. Но и иудей должен сделать то же самое. Вечно носить шкуру маррана означает идти по пути саморазрушения. Сколько можно держаться одного и не отнимать руки от другого? И как долго мы, марраны, будем мириться с тем, что нас считают свиньями? Сомнения были проявлением моей уязвимости, а уязвимость — наказанием за нежелание защищать свои убеждения с открытым забралом. Нельзя без конца топтаться на месте, так и себя потерять недолго.