Чтение онлайн

Слуги не отвечают, только заговорщически посмеиваются и выпихивают арестанта в коридор. Это тот же коридор, что и вчера? Тюремщикам удалось заморочить ему голову. С чего они начнут, на каком орудии будут пытать? На дыбе, как отца? Рядом, насупившись, вышагивает коротышка-смотритель. Откуда он взялся? Мысли путаются, все плывет. Франсиско сжимает руками виски, спотыкается о цепь и чуть не падает.

— Да что с вами! — недовольно ворчит смотритель.

— Куда меня ведут?

— На заседание трибунала.

Франсиско снова спотыкается, и смотритель подхватывает его под локоть. Не может быть, чтобы дело продвигалось с такой скоростью! Или вмешались какие-то сверхъестественные силы? Долгие месяцы инквизиторы держали его взаперти, изводили одиночеством, делали вид, что и думать о нем забыли. И тут вдруг в самом чреве своей темницы неожиданно спохватились, решили выслушать. Да возможно ли такое? Одна дверь, вторая, третья — все распахиваются прежде, чем Франсиско успевает к ним подойти, какие-то люди молча провожают его глазами. Наконец пленника вталкивают в парадный зал, ярко освещенный фонарями. Кто-то пододвигает ему низенькую скамеечку, и смотритель дергает своего подопечного за руку, заставляя сесть. Чтобы не рухнуть на пол, Франсиско обеими руками хватается за сидение. Так значит, здесь трибунал и проводит дознание? К горлу подкатывает тошнота.

На возвышении стоит длинный стол из красного дерева, о шести ножках. За ним три массивных кресла со спинками, обитыми зеленым бархатом, — наверное, для судей. Ножки у стола резные, в виде морских чудовищ. Интересно, что означает эта деталь в помещении, где все продумано до мелочей? В центре широкой столешницы высится распятие; по бокам, точно часовые в латах, поблескивают тяжелые канделябры. Справа, в углу, Франсиско замечает деревянную статую Христа почти в человеческий рост. Его строгий взгляд устремлен куда-то под ноги обвиняемому. Отец рассказывал, что фигура эта непростая: если подсудимый говорит неправду, она мотает головой, а в ответ на слова прокурора утвердительно кивает. Франсиско охватывает дрожь — в стене темнеют две двери. Из одной, должно быть, выйдут инквизиторы. А куда ведет вторая? В секретный архив или в жуткую камеру пыток?

От волнения зрение Франсиско обостряется. Он внимательно осматривается, стараясь сосредоточиться и унять страх. Что, например, вон за теми черными портьерами? Черный — цвет траура по погибшим душам еретиков, которые оскорбляют святую церковь; зеленый — цвет надежды на раскаяние грешников. Все здесь устроено специально для того, чтобы воздействовать на разум заключенного. Герб инквизиции внушает трепет, недвусмысленно напоминает, кто здесь хозяин, а кто презренная тварь. Франсиско завороженно смотрит на него. Зеленый крест на черном поле (снова зеленый и черный), справа от креста оливковая ветвь, символизирующая милосердие к кающимся, слева тяжелый меч, сулящий кару непокорным. По краю герба слова на латыни, из семьдесят третьего псалма: Exurge, Domine, et judica causa tuam. Те же самые, что бросились ему в глаза, когда он восемнадцатилетним юношей приехал в Лиму, раздираемый внутренними противоречиями. Узник не может оторвать взгляда от изображения: герб, как живой, впитывает слова сотен и сотен обвиняемых, а потом гордо царит на аутодафе. И наконец, потолок. Знаменитый потолок, о котором знают в вице-королевстве все, — наборный, сделанный без единого гвоздя из тридцати трех тысяч кусочков драгоценной древесины, привезенной морем из Никарагуа.

В углах зала стоят альгвасилы и внимательно наблюдают за арестантом, скованным по рукам и ногам.

Вот скрипит первая дверь. Входит бледный человек в очках. Мрачный, угловатый и молчаливый, он, кажется, даже не замечает Франсиско и движется неуклюже, точно марионетка на веревочках. Останавливается возле рабочего столика и, священнодействуя, как диакон у алтаря, начинает раскладывать и расставлять на нем различные предметы: справа чернильницы и перья, баночку с мелким песком слева, посередине стопку листов, на них толстую книгу в кожаном переплете. Зачем это? Он что, боится, как бы листы не унесло порывом ветра? Закончив приготовления, человек садится, молитвенно сложив руки и неотрывно глядя на герб инквизиции. И замирает — сидит неподвижно, ни дать ни взять мумия.

Дверь снова скрипит, в зал торжественной вереницей вплывают инквизиторы. В воздухе повисает угроза, смерть шелестит незримыми крылами. Судьи переступают неспешно, мелкими шажками. Подходят к помосту. Кресла с высокими спинками заранее отодвинуты, чтобы удобнее было рассаживаться. Похоже на религиозную процессию, только без толп верующих и статуй святых. Лишь три фигуры, облаченные в черные мантии.

Секретарь встает и почтительно кланяется. Тюремный смотритель тянет Франсиско за локоть, заставляет подняться. Звон цепей нарушает мрачную торжественность момента. Судьи останавливаются каждый у своего кресла, крестятся и молятся. Потом дружно садятся. Секретарь поворачивает голову налево, глаза за толстыми линзами очков впиваются в смотрителя. Тот смущается, отпускает руку арестанта и поспешно ретируется. Выходят и альгвасилы. В зале остаются только инквизиторы, секретарь и обвиняемый. Процесс начинается.

116

Франсиско никак не может справиться с мелкой дрожью во всем теле. Он так долго ждал этого момента, старался предугадать вопросы, обдумывал ответы — и что же?! В голове пусто. Видимо, его станут унижать, как унижали папу. Велят говорить правду, только правду, будут тщательно записывать каждое слово, а потом используют сказанное, чтобы сломить и растоптать. На память приходит совет отца: «Постарайся не повторить моего пути!» Нет, об отце сейчас лучше не думать, следует сосредоточиться на том, как выстоять перед холодной злобой инквизиторов. Но в сердце все же закрадывается досада: послушался бы — не звенел бы сейчас кандалами в зале суда. Хотя, в отличие от отца, Франсиско сам шагнул навстречу судьбе, взвалив на плечи сестры бремя тайны, которое та не в состоянии была нести. Сам решил положить конец двойной жизни и по дороге в Сантьяго не воспользовался возможностью бежать. Неизвестно еще, сдюжит ли он, простой человек из плоти и крови, сумеет ли доказать, что каждый имеет право придерживаться своей веры, что никакого преступления в этом нет. Ведь у инквизиторов в запасе предостаточно средств, чтобы обламывать упрямцев.

Один из судей протирает очки рукавом облачения, водружает их на нос, приглаживает тоненькие усики и приказывает секретарю объявить о начале заседания. Франсиско слушает и узнает, что сегодня пятница, двадцать третье июля 1627 года, и что судить его будут достопочтенные доктора права Хуан де Маньоска, Андрес Хуан Гайтам и Антонио Кастро дель Кастильо.

Андрес Хуан Гайтан, тот самый, что много лет назад приходил в университет Сан-Маркос и пел дифирамбы вице-королю, устремляет на подсудимого ледяной взор и бесстрастным голосом произносит:

— Франсиско Мальдонадо да Сильва, клянетесь ли вы говорить правду и только правду?

Франсиско не опускает глаз. Горящий взгляд священнослужителя и сумрачный взгляд измученного узника встречаются, скрещиваются, точно два клинка. Сталкиваются два диаметрально противоположных мировоззрения. Упрямый сторонник незыблемости догмата против не менее упрямого защитника свободы вероисповедания. Инквизитор ненавидит (и втайне боится) обвиняемого, обвиняемый боится (и втайне ненавидит) инквизитора. Оба готовы до конца отстаивать свою правду.

— Положите руку на распятие, — приказывает Гкйтан.

С того места, где стоит подсудимый, ему видны лишь головы судей, сидящих за массивным столом на высоком помосте. Головы без туловищ, обрамленные зелеными спинками кресел, зловещие, присыпанные сединой, как пеплом. Франсиско твердо держится на ногах, но внутренняя дрожь сотрясает каждую клеточку его тела.

— Сеньор, — отвечает он, глубоко вздохнув, — я ведь иудей,

— Представьте себе, нам это известно.

— А значит, я никак не могу клясться на распятии.

Секретарь, старательно записывающий каждое слово, дергает головой и ломает перо.

— Таков порядок! — раздраженно говорит инквизитор. — И его надо соблюдать.

— Да, я знаю.

— Так клянитесь!

— Поймите, это лишено всякого смысла.

— Вы еще будете нас учить, что лишено смысла, а что нет! — От столь вопиющей дерзости лицо инквизитора злобно кривится. — Сумасшедшим решили прикинуться?

— Нет, сеньор. Но моя клятва будет иметь силу, только если я произнесу ее согласно моей вере, моему закону.