Чтение онлайн

"Мы предлагали владыке переехать куда-нибудь, — вспоминает Анна, — чтобы избавить Марию Лаврентьевну от беды и себя обезопасить. Но владыку вызвали в НКВД, потребовали подписку о невыезде. В ответ на наши тревоги владыка раскрыл Евангелие как раз 6-ой недели поста: "И послал двух учеников пред собой уготовать Пасху". "Истина свободит вы". И мы предали себя воле Божьей. Наступила Лазарева суббота. Прибрали в доме, приготовились к Вербному, но каждую минуту тревога: дождемся ли, успеем ли встретить Пасху… Кончилась всенощная "с вайями и ветвями, зовущи": "Благословен грядый во имя Господа Спаса нашего". Сели

111

ужинать — вдруг стук. Быстро вошли трое. Обыск подробный, придирчивый. "Дайте паспорта"… Бледный, больной владыка, когда нас уводили, просил следователя: "Не обижайте их, и вас Господь помилует, не забудьте моей о них к вам просьбы, а я вас не забуду". Ласково положил ему руку на плечо. Ранним утом 11 апреля 1932 г. в Вербное воскресенье нас вывели под арестом из дома. Повели не в тюрьму, а в НКВД. Стоя у раскрытого окна, только что выставленного после зимы, владыка провожал нас архиерейским благословением. Клавдию заперли в кладовой, где свалены были хомуты, кучерские тулупы. Меня — в кабинете начальника. Ночью не давали спать, окликали. Днем допрашивали двое. Один, меленковский начальник, убеждал меня строить народное счастье, делать добро людям, помочь осчастливливать советским режимом. "С Богом ли?" — спросила я. "Нет, без Бога". "Без Бога нет счастья и не может его быть людям. Чем дальше они от Бога, тем несчастнее они будут". "Все понятно", — сказал начальник и больше не пытался агитировать. Только подробно расспросил о родителях, о прошлом. На втором допросе опять добивался, чтобы оставила монашество. Потом сообщил, что поедем в Иваново. Следователь принес от владыки гостинец, но записочку не передал: понимал, видно, каким ударом будет, если узнаем, что его, измученного болезнью, все же арестовали

112

и отправили в Москву. По дороге в Иваново нас привезли в Муром, заперли с ворами на вокзале.

В Иванове в НКВД сдали на руки главному следователю Мельникову, молодому человеку, сыну протоиерея: "Так — так, владыку в Москву, а вас сюда привезли", — сказал он нам. Начались допросы по ночам: 12 раз допрашивали. Бог, молитвами владыки, давал твердость, такую радость, что следователи удивлялись: "Что это вы такая веселая?" "Радуйтесь и веселитесь, — сказал Господь, — яко мзда ваша многа на небесех", — отвечала я. Минуты страданий, пережитого страха, тревог, мук не стану описывать, Господь был прибежищем. Владыка на прощанье сказал: "Нюра, я даю тебе с собою Святые Тайны". Они и хранили, они ограждали и побеждали в такие часы.

"Не надейтесь на своего Бога, — говорили тюремщики, — Он вас не освободит, из наших рук никто вас не освободит". Но чудо произошло у них на глазах: из Москвы пришло распоряжение о нашем освобождении.

В Москве, мы узнали, что владыка на Лубянке сидел вместе с вл. Арсением, но что вл. Арсения выпустили, а нашего владыку оставили в заключении. Одновременно с владыкой арестовали в Москве его духовных чад: Катюшу, Влад. Ник. Максимова с сыном, Нат. Фед., врача, лечившего владыку гомеопата Ник. Ив. Кейса и духовенство Меленок,

113

а также хозяйку и дочь ее Марию Лаврентьевну, Саровского иеромон. о. Александра. Последних выпустили.

Мы сразу же отнесли передачу и деньги. На квитанции была подпись: "от Патрикеевой", — значит мы на свободе. Вскоре владыку перевели в Бутырки. Здесь дали свидание с братом, Мих. Ив. "Брат, ты поедешь не по этапу, с тобой поедет Нюра", — сказал он владыке, которому уже вынесли приговор — три года ссылки в Казахстан.

Мих. Ив. тревожно озирался в тюрьме: "Брат, выйду ли я отсюда?" — спрашивал он. Охранники, решетки, замки, толстые стены, — все это действовало на него подавляюще и ему хотелось скорее бежать отсюда. "Прощай, брат Миша", — сказал ему владыка и долго Экал руку, как-то особенно крепко держа ее. "Как будто надолго-надолго, навсегда", — заметил Мих. Ив., вернувшись после свидания.

Да, надолго, навеки простился владыка с братом: на земле им уже больше не суждено было встретиться. Владыку отправили в ссылку, а Мих. Ив. скоро скончался."

Хочу вспомнить добрым словом помощницу, Ек. Павл. Пешк., — пишет Анна, — она много меня и нас утешала. Придешь к ней в тревоге, — она поддержит, обнадежит. Помогла избавиться владыке от этапа.

114

Достали мы два билета. Один передали начальству Бутырской тюрьмы для владыки, второй остался для Нюры. Поезд отправлялся вечером. Мы были за час на перроне. Девять мест багажа. Клавдинька провожала, сама поехать не могла, ее паспорт остался в Иванове, и ей нужно было за ним ехать. До отхода поезда оставалось полчаса. Подошли к вагону и увидали у вагона владыку и его конвоиров, которые помогали нести вещи. Владыка беспокоился, кто с ним поедет, и был обрадован, увидев Нюру. Расположились в купе. Никак не могли наговориться после долгой и тяжелой разлуки.

Начался новый путь изгнания в Казахстан.

Скоро почувствовали казахстанскую жару. Стало припекать солнышко. Пыль, кругом — пустыня, лишь соль на поверхности земли и дикие птицы над землею. На третий день наконец показались алма-атинские горы. Сердце тоскливо замирало. Заехали куда-то: "за горами, за долами, за неведомыми морями". Алма-Ата — станция маленькая. Надо было ехать, а куда — не знали. Наняли извозчика к церкви: там нам советовали еще в Москве спросить Лушу, рабу Божию, принимавшую у себя Христовых изгнанников. Так и сделали, извозчик повез нас к церкви. Уже темно. Возле церкви увидели монашек. Они указали улицу, в конце которой живет Луша.

115

Совсем было темно, лошадь шла ощупью. Где-то играли на гармонике. Мы спросили, как найти Лушу. Добрые и веселые голоса ответили: "Рядом, через дом". "Не бойся тех, кто поет и играет, — сказал мне владыка, — они всегда'добро настроены". Добрались до Луши. Белая мазаная хата в два окна, терраска. Подошли. Выходит Луша, девушка лет 30-ти. "Луша, мы к вам из Москвы. Не приютите ли нас на первое время? Мы здесь никого не знаем, а о вас нам сказала Ксения (дмитровская девушка, бывшая там с м. Параскевой), что вы принимете духовных лиц". Луша сразу поняла, что перед ней — святитель. Она поклонилась ему и приветливо пригласила, назвав сразу владыкой. "Владыка, — сказала она, — вот вам мой чуланчик. В доме у нас милиционер с семьей. В кухне папаша, там жарко и грязно. А вот на терраске чуланчик, здесь кроватка, вы можете пожить и отдохнуть, а Нюра пусть тут на терраске, я ей постелю".

Добрая Луша, Господь тебя наградит в день праведного воздаяния за то, какое ты доставила благодеяние! Луша поставила владыке самоварчик. Он попил горячего и лег отдыхать в чуланчике. Утром видели милиционера и его семью. Его, верно, и поселили, потому что у Луши в доме пристанище изгнанников Христовых.

Также вышел и папаша Луши, старичок благообразный и почтительный.

116

Первая забота — явиться в НКВД. Там велели придти снова через 5 дней. О дальнейшем — ничего. Что делать? Устраиваться, но где? Стали искать квартиру, но владыка заболел. Горный разреженный воздух отразился на сердце, случались опять сердечные приступы каждую ночь. Побегу за врачом часов в 5, он придет часов в 6. Даст успокоительных капель и справку, а через два дня опять владыка умирает — опять бегу к врачу.

Наконец, приехала Клавдия. Нашли через два дома сарай. Господь помог, хозяйка согласилась, а тянула долго. Перешли в отделанный сарай. Не верилось, что есть крыша над головой. Тепло, чисто и уютно. Комната большая.

В Алма-Ате оказались наши близкие: скитская мать Серафима (Ганя) навещала нас, утешала, то помидорчик принесет, то кусочек хлебца. М. Параскева зайдет, потолкует, то Соня Булгакова дивеевская прибежит

— тоже свой паечек хлебца завернет и владыке принесет, то другой наш знакомый

— Александр прибежит, утешит своей преданностью.

Приходил и алма-атинский владыка, епископ Герман, посетить помощника митр. Петра. Побеседовали и чайку попили в лушином чуланчике. Оба были радушны. Владыка угощал его вареньем из виктории и рисовой кашей, привезенной, из Москвы. Вл. Герман приглашал к себе, наш владыка не обещал, а

117

нам сказал: "К себе принял, а сам не пойду". Разделение с сергианством: он не имел с ним молитвенного общения, не искал и общения светского.