Чтение онлайн

Спицын каждое утро уезжал в штаб. Они с Федором решали какие-то организационные вопросы. А я с утра до вечера сидел в номере гостиницы, писал на допотопном компьютере обращения к избирателям: от группы женщин – участниц боев за свободу республики, от отряда казаков Приднестровья, от участников боёв за Бендеры, разрабатывал сценарии агиток для местного телевидения. Они были просты по замыслу, но сложны для исполнения телерепортерами, потому что им нужно было готовить людей к съемкам, как актеров. Для телевизионщиков это была виртуозная работа, потому что мы с Федором безжалостно отправляли в корзину любой из сюжетов, где можно было заподозрить фальшь или наигранность. Репортеры на нас кричали, мол, придираетесь, какого рожна вам еще надо? Но потом гордились своей работой – она дала прекрасный результат.

Кстати, о соперниках нашего кандидата. Сначала их было шестеро, но к нашему приезду остался только один – генеральный директор госпредприятия «Местпромбыт» Владимир Малахов, весьма богатый, по Приднестровским понятиям, человек. И перед нами стояли две задачи: во-первых, удержать его в списке для голосования, потому что иначе выборы бы не состоялись – по конституции ПМР они должны быть альтернативными. А во-вторых, не смотря на популярность бизнесмена, обыграть его нужно было с хорошим преимуществом. И мы придумали тонкий ход, уделив особое внимание противопоставлению средств наглядной агитации. Малахов отпечатал на Тираспольском полиграфическом комбинате огромные – в полный печатный лист – полноцветные портреты одетого с иголочки кандидата с единственной фразой под фотографией: «Я думаю о вас». А агитплакаты Смирнова мы сделали размером вдвое меньше и всего лишь двухцветные. И это было не лицо при галстуке, а идущий в полный рост человек, сбоку от которого краснела надпись: «С ним мы победили в войне, победим и разруху».

Плакаты кандидатов расклеивались рядом, были прямой противоположностью и точно работали на Смирнова. Они как бы говорили: «Если кто и думает о нас, так это президент». Была и ещё одна особенность, говорящая в пользу Смирнова – он и его сопровождение передвигались по стране на «Жигулях», тогда как соперник ездил на более дорогих машинах. Мне казалось, что в те непростые годы это было очень важно. Зная, что большинство избирателей перебиваются «с хлеба на квас», я, например, настойчиво рекомендовал одному из своих нижегородских кандидатов в Государственную думу ездить на предвыборные встречи не на роскошном SAABе, что порождало даже не зависть, а злобу, а на чём-нибудь попроще.

Президент Приднестровья был в этом плане безупречен. Лишь однажды его поведение вызвало мой протест. Мы ехали на встречу с избирателями в одно из дальних сел республики. Дорога была достаточно узкой, а кортеж президента из трёх «жигулей» летел на предельной скорости и по середине дороги, сметая встречные машины на грязную обочину.

– Федор, мы потеряли за дорогу двадцать или больше голосов, потому что все, кого мы согнали с асфальта в грязь, проголосуют против Смирнова, – сказал я раздраженно начальнику штаба, когда доехали до места.

– Ничего ты не понимаешь, учитель, – отмахнулся тот. – Президента страны везем, должны уступать дорогу. А вдруг провокация? Потому и летаем на бешеной скорости. Ты со своими нравоучениями к Ельцину сходи – у него вся Москва встаёт, когда он только вздумает куда-то ехать.

– Сказал бы, если б довелось!

– Да ладно тебе! Ты лучше послушай, как Смирнов будет выступать. Речь у него не гладкая. Может, надо писать ему выступления?

Говорил Смирнов действительно ассоциативно, перескакивая с темы на тему, но достаточно напористо и этим держал внимание зала или улицы. Правда и мысль его крутилась лишь в узком круге тем: пережитая жестокая война за независимость и против орумынивания Приднестровья, необходимость добиваться признания республики, надежда на Россию в прорыве изоляции, вера в лучшее будущее края, одаренного природой и силой народного духа.

Точно об этом уже глубокой ночью он говорил мне и в интервью для «МН». Мне ничего не надо было записывать, потому что беды и боли республики я уже знал наизусть из бесед с другими людьми, с кем встречался не только в Тирасполе по предвыборным делам, но и в Бендерах, куда меня, узнав, что я из Нижнего Новгорода, пригласил директор местного авторемонтного завода. Он хотел, чтобы я пролоббировал на Горьковском автозаводе поставки сборочных комплектов «газели» для его предприятия. Как раз накануне нашего приезда в Тирасполь печать России и Молдавии говорили об открытии в Кишинёве филиала сборочного производства ГАЗа. А телевидение показывало, как на небольшой площади вазовского автотехцентра собирают первые легкие грузовики из узлов и деталей, присланных из Нижнего Новгорода. И всё это выдавалось как крупное достижение в экономическом сотрудничестве двух стран.

– В год при таких производственных площадях они соберут максимум сто машин, а я в месяц собрал шестьдесят «газелей», из комплектов, завёрнутых к нам из Венгрии, – с жаром и с тоской в голосе говорил пожилой директор. – При живом СССР мы были самым крупным авторемонтным заводом министерства обороны. Теперь у нас ветер гуляет по корпусам, а там на коленке отвертками крутят и трубят на весь мир.

Я написал об этом президенту ОАО «ГАЗ» Н.А. Пугину, сказав, что если где-то и можно создать настоящий филиал ГАЗа, так это в Бендерах на площадях, равных сборочному производству самого автозавода, и где сотни квалифицированнейших авторемонтников торгуют сейчас семечками и грецкими орехами.

Ответ получил уже в Нижнем. За подписью директора по развитию и маркетингу ОАО «ГАЗ» сообщалось: «В планах ОАО «ГАЗ» сотрудничество с авторемонтным предприятием г. Бендеры не предусмотрено». Всего одно предложение на подробное и проникнутое болью письмо! Я даже не стал звонить в Бендеры, чтобы спросить, отписали ли что-нибудь им. Мне было стыдно за Николая Андреевича Пугина, с которым столько лет знаком, которому столько раз помогал публикациями в центральной печати СССР и России. Горько и за себя, что не оправдал надежд старого директора и за то, что моя горячая просьба, оказывается, ни для кого и ничего не значит.

За сорок лет профессиональной работы в печати я редко писал столь отчаянные строки, какие получились из Приднестровья. Вот несколько фрагментов из статьи «Чей плацдарм?»:

«Трудно человеку жить непризнанным. Ты, вроде, есть, а тебя не замечают. Ещё труднее быть непризнанной целой стране. Тут окружающие государства как бы не замечают существования уже тысяч и тысяч людей, особенно если люди эти живут в мире между собой и чтят мир окружающих их народов.

«Горячая точка» СНГ начала 90-х годов – никем официально не признанная Приднестровская Молдавская Республика (ПМР) – живет очень трудно. И, прежде всего потому, что ещё никто не ответил, что же плохого в том, если 235 тысяч молдаван, 202 тысячи украинцев, столько же русских, 15 тысяч болгар, 13 тысяч евреев, 5 тысяч гагаузов, 2 тысячи немцев и 26 тысяч лиц прочих национальностей, говоря на родных языках, но при этом прекрасно понимая друг друга, хотели и хотят жить единой семьёй? А им пришлось отстаивать это их естественное право в боях с теми, кто пытался очистить берега Днестра от любых языков, кроме румынского. В боях жестоких. И не приди им тогда на помощь Россия, крови пролилось бы ох, как много! Но и от тех боев, что прогремели, остались почти тысяча могил и ещё больше искалеченных жизней. И раны эти ноют тем сильнее, чем дольше политики разных стран будут считать их напрасными, не признавая права приднестровцев жить своей республикой.

Непризнанность государства с 700-тысячным населением, неурегулированность отношений с Молдовой и двойственность таковых с Россией и Украиной заставляют эту маленькую республику ощущать себя плацдармом чьих-то злонамеренных интересов и все время быть начеку, держа в постоянной готовности вооруженные силы, пограничные службы и прочие необходимые на случай «часа Х» атрибуты. Это больно бьёт по карману всех без исключения слоёв населения Приднестровья…»

Дальше я писал о людях, загнанных в угол тем, что они не могут ничего ни продать, ни купить. И всё это, потому что кто-то блюдет дипломатический политес, продиктованный интересами, не имеющими ничего общего с потребностями конкретных живых людей.