Чтение онлайн

— На кого?

— Да не перевелись дубины стоеросовые… Я уж думал — покончено с ними, ан нет…

— Про кого говоришь-то?

— Приехал тут один. Хлеб силосовать надумал.

— Хле-еб?!

— Ну. На поле рожь вот-вот заколосится, а он скашивать ее требует. Добро бы — скот нечем кормить. А то сколько ведь травы пропадает в урочищах… Сказал ему, так слушать не желает. Тебя, мол, не спрашивают! Вынул я топор, говорю: дам сейчас в лоб и тоже не буду спрашивать. Ленин, говорю, не считал зазорным с людьми советоваться, а ты даже выслушать не хочешь? «У нас, кричит, все решено!» А мы, говорю, еще не решали, так что погоди командовать. Вот этак ласково и перемолвились… Может, ты, Генагей, тоже таким сделался? Кроме себя, никого не слышишь?

— Нет, дядь Семо, — отвечаю. — Таким я не буду. Мы же с вами договаривались.

— О чем это?

— Помните: «…пусть никто не посмеет сказать, что мы — нечестные люди».

— Ах ты, леший! Со мной моими же словами?.. — Он засмеялся по-стариковски хрипло и негромко. — Ну, ладно… Приходи-ка сейчас париться. Поглядим, кто кого выгонит из бани!

Конечно, он меня выгнал. Слаб я оказался против Коно Семо.

Баня от пара чуть не трещит, у меня уши горят, хоть шапку надевай. А Коно Семо еще поддает на каменку ковш за ковшом. Хлещет себя веником, и громадное тело его будто изнутри светится, наливается жаром… Я тоже попытался махнуть веником, да куда там! Скатился быстрей на пол, на четвереньках к двери пополз, вздохнуть не могу.

Через полчаса выходит Коно Семо — весь как раскаленное железо, не дотронешься до него. Отдуваясь, блаженно сел на лавку.

— Эх ты, мужик… Еще жену завел! Только в ванне тебе и полоскаться. Иди похлещись, я отдушину открыл.

А в бане все равно не вздохнуть, даже при открытой отдушине. Пришлось париться на четвереньках. «Какое же у него здоровье, — думаю, — какое же сердце у нашего Коно Семо!».

А вскоре и остановилось это сердце.

Я хорошо знал его. Вот он глядит на меня светлыми, цвета дресвы глазами, глядит все внимательней и теплей, и я замечаю, как появляется на его лице улыбка, как растягивается в стороны широкий нос, как подымается его грудь, выпуклая, будто берестяной лоток. Коно Семо что-то собирается вымолвить, но прежде поправляет на голове самодельную шапку-ушанку с козырьком, которую носит зимою и летом, поправляет свой топор, подвешенный к поясу на железной скобочке и поблескивающий чистым, аккуратно заточенным лезвием.

— Как живешь, Генагей?..

Авторизованный перевод Э. Шима и Т. Яковлевой.

Свои, деревенские, так и зовут ее: «Виноватая Настя». Может, теперь уже не все помнят, откуда пошло это прозвище. Но если вы приедете в деревню и спросите, где живет Виноватая Настя, всякий встречный — от старика до мальчишки — укажет вам на потемневшую от времени избу, стоящую на краю деревни, почти на самом берегу Вычегды.

Изба из двух половин — зимней и летней; меж ними просторные сени. Рубили избу еще до войны, это видно по седоватым, осевшим, с косыми трещинами бревнам. Но крыша свежая, масляно желтеющая тесом и без уродливого дощатого желоба под стрехой. Оконные рамы чистенько покрашены белилами, издалека светятся, и оттого изба выглядит не подслеповатой, а большеглазой и улыбчивой.

В общем, по всему заметно, что при таком заботливом уходе изба простоит еще долго и долго собирается жить на свете ее хозяйка…

Да почему бы Насте и не пожить еще на белом свете?

Правда, ей уже за пятьдесят, она давно бабушкой стала. Правда, коротает свои деньки одиноко: дочка и сын уехали в Сыктывкар, наведываются только в летние месяцы, когда понадобится Настиным внучатам целительный деревенский воздух… Правда и то, что сама Настя уже чуток ссутулилась, на лице ее — морщины, как намеченный для вышивания узор на полотне. Да и глаза уже поблекли — будто ушла из них дневная яркость, сменилась вечерними приглушенными красками.

Но в поблекших этих глазах нет-нет да и промелькнет девическая задорность, помолодеет лицо, когда Настя засмеется. А походка у нее до сих пор легкая, бойкая — не у всякой молодой такую встретишь.

Бывает, перевалит женщине за пятьдесят, и махнет она рукой на себя. Не приберется, не приоденется. Настя иначе поступает. Конечно, не станет наряжаться, если бежит на скотный двор; зимою наденет полушубок, валенки с галошами да шапку-ушанку. Но если не на работу идти, а на люди — непременно принарядится Настя, Выйдет в дорогом пальто из серого драпа, в мягкой пуховой шали. А если бы взяла портфель в руки — учительница, да и только…

Куда бы ни спешила Настя, всегда катится впереди нее вислоухая маленькая собачонка. Любит ее Настя, разговаривает с ней, даже купает ее, как младенца, в тазике с теплой водой. В деревнях не принято баловать собак, однако у Насти к ним свое отношение.

Отец Насти был охотником, муж был охотником; всегда при доме держали собак. И Настя привыкла к ним и любила их, как любила всякую домашнюю живность.

Но вот ушел на войну муж Насти — Александр, осталась дома охотничья собака по кличке Катшо. Настя ждала мужа, и собака ждала своего хозяина.

Прислали похоронную с фронта, погиб Александр под городом Ленинградом. Не поверила Настя похоронке. Все надеялась, что вышла ошибка, все продолжала ждать. Катшо, охотничья собака, тоже продолжала ждать и тоже страдала по-человечески.

Соседи предлагали за Катшо немалые деньги. А в военные-то годы жилось трудно, и не только самой Насте надо было выдержать, но и двух детишек, сына и дочку, поставить на ноги. И все же не продала Настя собаку. При себе держала до самого последнего дня, пока не умерла Катшо от старости.

Теперешняя Настина собачонка — беспородная, ее и даром никто не возьмет. И кличка у нее другая — Жулька. Этой Жульке ждать некого, она и ведать не ведает, что был когда-то в доме хозяин.

А Настя смотрит на Жульку и вспоминает Катшо, страдающие человеческие ее глаза. Придет вечером с работы, затопит печь и разговаривает с Жулькой. Долго разговаривает, обо всем.

И верит, что понимает собака каждое слово.

Рядом с Настей живет ее подруга, ее ровесница — Клавдия. Схожие судьбы у той и другой.

Муж Клавдии тоже погиб на фронте, осталась без подмоги с тремя ребятишками. Войну перенесла, как все бабы в деревне — терпела, ждала. Работала и в поле, и на лесозаготовках. А после войны вдруг сникла и раскисла… Опрокинется, бывало, на кривой февральской дороге воз с сеном — Клавдия в слезы. Примется дрова колоть, застрянет топор в сучковатом кряже — опять Клавдия наплачется вдосталь.

Что ж, бабы все разные: одна умеет слезы попридержать, другая — нет. Одна спрячет горе внутри себя, другая — напоказ выставит. Понимала Настя, что у Клавдии характер послабей, помогала подруге, иной раз сердилась, а то и покрикивала: «Нечего носом хлюпать!..»