Чтение онлайн

Настиных подружек, бывало, вызывали в дирекцию после больших праздников. Житейское дело. Когда гуляют в деревне, не всякая доярка спозаранок на ферму побежит, не всякая станет ухаживать за телятами, как в будний день. Приходится начальству отчитывать чересчур загулявших.

Только у Насти гулянье никогда работе не мешало. И вчера она вовремя пришла в телятник и все сделала, что полагалось.

Стало быть, не для ругани вызывают. Тогда зачем? Другую работу предлагать? Не пойдет Настя на другую работу. Она привыкла за десять лет к телятнику, да и умения набралась. Вряд ли найдет начальство телятницу опытней Насти и прилежней.

А оказалось — действительно ругать вызвали. Агрономша подала заявление, где вовсю расписала Настино поведение на празднике. Агрономша предупреждала, что уедет вместе с мужем из деревни, если не будет принято мер.

— Ты, Михайловна, давай извинись, — сказал управляющий отделением — Что за шуточки?!

— Значит, я виновата? — спросила Настя.

— А кто же?

— Вы у агрономши спросите. Только всерьез.

Повернулась да и пошла прочь из кабинета.

В соседней комнате счетоводы сидели, учетчики, народ толпился. Нашлись, конечно, любопытные, сунулись: «Как там? За что?»

— Да вот, преступление я совершила, — смеясь, ответила Настя. — Жила, жила — и сделалась виноватой!

Посмеиваясь, отворила двери на улицу; там, на крыльце, приплясывала Жулька, нетерпеливо поскуливая.

— Ждешь? — спросила Настя. — Никуда я не подевалась. Вот я, здесь я… Пришла твоя виноватая Настя!

Больше не вызывали ее в контору по этому делу. Может, разузнал-таки управляющий, отчего разгорелась ссора на празднике. А может, сумел отговорить и успокоить агрономшу. Осталась она в деревне.

Теперь бывший агроном заведует совхозным складом. А жена его — по этой ли причине или по другой — притихла, да и с бабами держится проще.

Года через полтора после того случая послали Настю в город — на совещание животноводов. Там собрались люди со всей республики Коми. Выступали, рассказывали, как работают. Многих наградили грамотами, многим вручили ценные подарки. Отмечена была и Настя — ей достались грамота и настольные часы.

На этом совещании Настя познакомилась с одной дояркой из соседнего района Разговорились по душам, доярка тоже оказалась вдовой, и ребятишек у нее тоже было двое — сын и дочка. А еще сказала доярка, что поставили они в своей деревне памятник погибшим фронтовикам. Собрали деньги, наняли в городе хорошего скульптора, он сделал памятник и выбил на нем имени и фамилии погибших.

И Насте стало обидно, что ни она сама, ни подруги ее, ни остальные деревенские не догадались поступить так же. Решила: вернется домой, попросит поддержки в сельсовете и добьется, чтоб в деревне появился памятник.

Так она и сделала. Предложение все одобрили, написали в город — в организацию под названием «Худфонд». Начали было собирать деньги, и Настя радовалась, что так успешно подвигается дело. Но тут прибыл ответ из Худфонда. В нем сообщалось, что на памятники сейчас поступает очень много заказов, а Худфонд не имеет возможности их выполнить ввиду отсутствия гранита и мрамора.

Ответ всех огорчил. Кое-кто стал говорить, что затея эта хороша, да, видно, безнадежна. Одна лишь Настя не угомонилась. Она зачинщицей была и считала, что не имеет права бросить хлопоты.

В августе к ней приехал погостить сын. Он недавно закончил строительный техникум.

— Скажи-ка, что такое мрамор? — спросила Настя.

Сын объяснил.

— А гранит?

— Тоже горная порода, — ответил сын. — Состоит из кварца, полевого шпата и слюды. Да ты видела, встречаются такие валуны с блестками.

Тогда-то Настя и вспомнила про камень, лежащий в овраге за церковью. Громадный такой валун, розовато-сиреневый, искрящийся на отколотых местах. До войны, когда спрямляли дорогу, деревенские мужики — и Александр вместе с ними — откатили его и обрушили в овраг. Теперь камень почти утонул в земле, едва выглядывает из травы его сиреневая маковка. Валуны, лежащие на податливой почве, всегда уходят в землю. Впрочем, все ведь на свете меняется, только мы не замечаем — стареет вековой лес, река промывает другое русло, холмы сглаживаются. И камни уходят в землю.

Уйдет в землю и эта сиреневая глыба, уже обрызганная золотыми лишайниками, полузатянутая мхами… А что, если вытащить ее? Скульптор небось сообразит, как нужно обтесать и где ее поставить. Никаких привозных гранитов не потребуется!

Как только выпала свободная минутка, Настя побежала в овраг, еще раз внимательно осмотрела камень. Годится! Ей-богу, годится! Красив камень: по дымчато-розовой и сиреневой тверди — слюдяной накрап, будто дождевые капли замерзли и посверкивают на солнце.

И надо же подвернуться случаю — когда шла Настя обратно, увидела приткнувшийся у церкви бульдозер. А в кабине Толя, средний сын Клавдии, копошится.

— Что, Анатолий, машину новую получил?

— Как видишь, — сказал Толя гордо.

— А сильна ли машина-то?

— Это тебе не «Беларусь», — ответил Толя. — Не старые мои керосинки… Хочешь, теть Настя, баню твою перекувыркну?

— Баню-то я сама перекувыркну! — сказала Настя. — А ты мне камушек вытащи.

— Какой?

— Вон, из овражка.

— На что он тебе сдался?

— После скажу. Только буду всю жизнь благодарная, Анатолий…

— Для памятника? — догадался Толя. — Дак не пойдет. Он бесформенный.

— А я в городе, — сказала Настя, — около музея фигуру видела. Из такого же камня! В точности такой гранит, но, конечно, отесанный… И этот обтесать можно!

— Ладно, теть Настя. Не сейчас. Наряд у меня.

— Долго ли завернуть, Анатолий? Сделаем, коли ты рядом оказался. Это ведь… и твоему отцу памятник.

— Я не спорю, теть Насть. Я понимаю. Сделаем, но не сегодня, у меня наряд срочный.

— А польют завтра дожди? — закричала Настя. — Поедешь ты в овраг на своей новой машине, а? Упустим сухой денек, тогда что — зимы дожидаться? Или весны, когда полая вода овраг зальет до краев? Соображай!

— Может, его быстро-то и не вынешь, — пробормотал Толя. — Неизвестно, сколько провозишься…

— Эх, Анатолий! Твой отец не из пугливых был!

Уговорила-таки Настя парня. Рявкнул трактор, стрельнул дымом, эхо аукнулось в церкви.

— А, была не была, теть Настя!..

Шагает Настя за ревущим трактором и сама-то боится, сама не знает, удастся ли камень выворотить. Вдруг засел намертво? А вдруг окажется совсем не таким, как ей представляется! Ведь сколько времени утекло, сколько лет назад она камень весь целиком видела — разве упомнишь?