Чтение онлайн

Идет Настя к Лото, перехватывает жердь поудобней, пальцы от напряжения белые.

— Ты это чего?.. Чего?!

Размахнулась Настя изо всей моченьки, а саму озноб трясет от ужаса. Ведь если сейчас, сию секунду Лото не признается, придется ударить. И она, Настя, знает, что ударит. Не сможет удержаться, захлестнет ее ненависть.

— Ты брось!! — по-петушиному вскрикнул Лото, поперхнулся, закашлял. — Брось! Я отдам… отдам деньги! Дороже уплачу!

Швырнула Настя жердь к его ногам:

— Пойдешь к тем, у кого своровал. Все расскажешь. А то, видит бог, пришибу! Я ведь не на почте работаю… И банки с гвоздями да и остальное воровство прощать не стану!

— Я тебе деньги верну! — засуетился Лото. — Тебе верну! Я же не хотел бесплатно… Я ведь…

— Объяснишь тем, кого обокрал!

— Да я…

— Все понял? Или повторить?

Назавтра в сельповской очереди встретила Настя знакомую доярку. Ту самую, что купила голову без языка. Сконфузилась доярка: извини, говорит, за давешние попреки, теперь все выяснилось.

— Да ну? — поразилась Настя. — Неужто безъязыкий теленок заговорил?

Посмеялись, пошутили. Вернулась Настя домой веселая, а еще через день ей повестка: явиться в милицию.

В доме, где размещается сельсовет, есть глухая дверь с табличкой «Участковый уполномоченный». Если хозяина комнаты нету, глухую дверь от косяка до косяка перегораживает массивный железный засов с амбарным замком.

Они часто украшают дверь, этот засов и этот замок, — ведь рабочий день у милиционера Мелешева ненормированный.

В сельсовете Настя бывала, а в милицейскую комнату попадать еще не доводилось. Теперь Настя с любопытством озирала комнату с голым, без занавесок окном, с несгораемым шкафом в углу, с ободранным канцелярским столом, за котором сидел Мелешев. Над головой участкового был прикноплен пестрый плакат, изображавший круглые и треугольные дорожные знаки.

— Садись, — на миг подняв глаза, проговорил Мелешев, продолжая что-то писать.

Скрипело тупое перышко, продавливая бумагу. В окне, между рамами, ползали мухи.

— Зачем я понадобилась-то?

— Сказано — садись!

— Сяду. Дальше что? — спросила Настя и принялась рассматривать дорожные знаки на плакате.

Недавно, перед сенокосом, в деревне состоялось общее собрание; прикидывали, как уложиться в сроки. Решено было, что пошлют в луга всех, кого только можно. Даже конторских счетоводов, даже служащих сельсовета. Вот тогда и вырвалось у Насти:

— Мелешева тоже посылайте! Авось пупок не надорвет, много ли у него службы?

Мелешев, сидевший в президиуме, с неожиданной легкостью согласился, головой закивал: «Правильно, правильно!» Однако в лугах он так и не появлялся. Может, показать хочет Насте, что сильно загружен делами?

— Я пойду лучше…

— Протокол на тебя составляю! — Мелешев налегал на перо, и бумажный лист коробился, как береста. Приходилось пальцем придерживать.

— Что ж так долго?

— Опишем подробно. И как ты руку на совхозного рабочего подняла… И как самосуд устроила… И что из этого вышло.

— А что вышло?

— Беззаконие!

— Еще что?

— Человека едва паралич не разбил.

— Надо же! — удивилась Настя. — А еще одно перышко у вас найдется? Неохота без дела сидеть, я тоже бумагу составлю.

— На кого же?

— Да на одного милиционера. Опишу подробно — и как он воров ловит, и как на покосе, бедный, старается. И сколько часов в сутки занят.

Мелешев сидел сгорбясь, а тут распрямился, с треском расстегнулась пуговка на тесном мундире.

— Ты!.. Ты!.. Молчать!

— И какой он вежливый, опишу, — сказала Настя.

— Вон из кабинета!

— Теперь-то я и с места не тронусь, — она подвинула стул, села сбоку от Мелешева, локтем отпихнула пепельницу. — Ну? Где перышко-то? Время идет.

Вдоволь можно было посмеяться над тем, как опешил участковый, как перешел на вежливое «вы», как пытался сохранить достоинство в дальнейшем разговоре. Но Настя удержалась. И прыснула со смеху только в коридоре, уже захлопнув тяжелую дверь с табличкой.

Вот такой человек Настя. Вот такой у нее характер. А впрочем, надо бы рассказать еще о двух случаях. Они произошли минувшим летом, и Настя опять оказалась виноватой. Везет ей!

Раньше в Настину деревню добирались или на телеге, или речным путем. Недавно проложили шоссе, теперь из города валят и охотники, и рыболовы, и туристы. Приезжают на автобусах, на собственных машинах. Это бы и неплохо — деревня ожила, летом в ней многолюдно. Да народ-то прибывает всякий. Иных лучше в деревню и не пускать.

Особенно досаждают рыболовы. Мотаются по речному берегу на автомашинах, от заводи к заводи. Весной выйдешь на берег, а там будто танковое сражение прокатилось: земля исполосована колеями, рытвинами, везде торчат измочаленные ветки и хворост, который совали рыболовы под буксующие колеса. А на заливных-то лугах, между прочим, самые лучшие выпасы. Гибнут они.

Делать нечего — пришлось перегородить улицу. На верхнем конце деревни поставили шлагбаум, осталась дорожка лишь в нижнем конце деревни. Но по этой дорожке и на велосипеде не проскочишь — сверху-то вроде сухо, а на самом деле трясина болотная, еле прикрытая запекшейся земляной корочкой.

Пасет Настя телят в загоне, вдруг видит — спускается от церкви трехтонка с городским номером, в кузове рыболовы горланят. Физиономии у них красные, разудалые. Небось подзаправились в пути.

— Эй, тетка, здесь до реки доедем?

— Валяйте, — подбодрила Настя. — Река близко!

Шофер тоже был под хмельком, газанул он с пригорка да и влетел в трясину, завяз по самое днище.

До сумерек завывала в болоте трехтонка. На своих плечах вытаскивали ее рыболовы. Удить было некогда…

Но среди городских рыболовов, как на грех, оказался родственник совхозного агронома. Прибежал в деревню жаловаться: «Где та баба, что дорогу показывала?! Это она виновата!»

— Правильно, — с удовольствием подтвердила Настя. — Я виновата. Ругаться желаешь? Давай ругаться. Ты начни, а я закончу… Давай, давай! Чего рот-то захлопнул?

Надвигается Настя на рыболова, а тот, наверно, почуял, что не по зубам орешек. Отчаянная эта тетка на все готова — хоть ругаться, хоть врукопашную идти.