Живая душа
Шрифт:
Белогрудый весь день ковырялся в иле, плавал среди глубоко объединенных водорослей, но лишь едва-едва утолил острый голод. Только ночь заставила его прекратить почти бессмысленное занятие. Резко и густо наплыла темнота, затопив и небо, и море, и опять где-то гулял по морю вседостигающий свет и доносился отдаленный гул тяжелых моторов.
В неустанной тревоге дожидались гуси утра. Белогрудый так и не задремал, чутко прислушиваясь к беспокойным голосам вожаков и всматриваясь в непроницаемую темноту. Снова медленно, но неуклонно нарастал ветер. Его звон будил море. Оно поднималось тяжелыми валами, гулко било по отмели, расплескиваясь по ней каскадами брызг. Вместе с брызгами замелькали в темноте и хлопья снега, чаще и чаще, и скоро они сплошь затянули черное пространство, отгородив гусей и от рокочущего моря, и от непроницаемой ночи. Гуси вставали, отряхивались, снова усаживались, согревая лапы, опять вставали… Слой снега рос, закрывал отмели, схватывал холодом ил, мелкие лужи пресной воды, налитой дождями. Ни поесть, ни попить…
Рассвет проклюнулся красной полосой над густо-синим, усталым в долгой гонке волн морем. Гуси поднимались стая за стаей и уходили в густую, непроницаемую даль. Чтобы не ослабнуть и выжить, они двигались дальше, в более теплые края, где поспокойнее и кормов побольше.
Стая Белогрудого снялась с отмели почти последней. Голодные, озябшие птицы потянули над морем невысоко и небыстро. Только вожаки знали, куда лететь, только они были в ответе перед молодыми птицами за их жизни и за их будущее.
Солнце вынырнуло из воды чистым слепящим диском и высветило сумрачные дали, в которые широко упиралось успокоившееся море. Впереди была чужая земля, но гуси этого не различали: для них не существовало границ. Они знали одно: там, впереди, их спасение.
Болота тянулись нескончаемо и широко, дико заросшие удивительной растительностью, но гуси выбрали места с более низкой травой, напоминающие родную тундру. Много разных знакомых и незнакомых птиц встретило гусей на болотах. Непривычно и вызывающе звучали их крики. Но гуси держались дружно и спокойно. Их гогот умиротворял всех.
Белогрудого удивило тепло, которого он еще не испытывал. Распушив перья, он улавливал горячие струи воздуха и дремал. Пищи хватало вдоволь, и растительной, и животной, но во сне Белогрудый видел родную тундру. Она запомнилась ему такой, какой он узнал ее впервые, – светлой и бесконечно солнечной.
Много диковинных птиц и зверей увидел на чужбине Белогрудый. Днем не смолкал птичий гвалт, то мелодичный, то резкий и громкий, а ночью раздавались дикие крики зверей. Нередко поднималась суматоха среди ночующих птиц, перекатывалась по болотным зарослям, поднимая новые и новые стаи, но вскоре замирала, как волны у берега. Тревоги эти иногда доходили и до островов, на которых прижились гуси, и они взрывались пожаром в беспорядочном хлопанье крыльев и суматошных криках. Но все же на этих диких болотах редко кто беспокоил гусей, а люди там вовсе не появлялись. Казалось бы, живи да живи, но Белогрудый скучал по далекой родине.
Однообразная пища хотя и была сытной, но надоедала, и старые гуси делали широкие разведочные полеты в поисках других, отличных от болот, кормовых мест. Нередко уходили в эти полеты и молодые самцы, а в их числе и Белогрудый. Диковинные леса густо закрывали землю, горизонт заслоняли громоздившиеся в причудливых изломах горы, широко и вольготно голубели болота и озера, разливы разнокалиберных рек. Когда были найдены сладкие, как на родном жнивье, зерна, свисающие прямо к сырым грязям, многие стаи гусей зачастили на них, съедая и вытаптывая целые поля.
Странных людей Белогрудый вначале услышал, а потом и увидел: почти раздетые, они тихо двигались к кормящимся гусям. Заметили их и вожаки. С тревожным гагаканьем гуси стали отходить в глубь кормового поля, держась от опасности на определенном расстоянии. Стаи их теснее и теснее сходились в кучи, но люди были достаточно далеко и не проявляли никаких опасных действий. Они шли в сторону кормившихся птиц неторопливо, спокойно. Когда стаи гусей сбились в один грохочущий гоготом вал, раздался выстрел со стороны тех далеких и тихих людей. Птичий базар черной тучей взметнулся вверх, закрыл полнеба, и тогда со всех сторон загрохотали, забились в огненных всплесках выстрелы.
Белогрудый, попав в тесноту беснующихся в панике гусей, снова стал уходить вверх, изо всех сил работая крыльями. Он видел падающих птиц, совсем как тогда, в тундре, и устремлялся прочь от коварных людей.
Еще долго стоял на островах печальный гогот и шум. Птицы искали друг друга, свои выводки, свои стаи…
Белогрудый увидел неподалеку от себя небольшую гусыню и подошел к ней. Печаль была в мягком ее голосе, а все поведение кротким и покорным. Белогрудый остановился, гордо поднял голову… Чем-то тронула его незнакомая гусыня. Он даже угрожающе зашипел на другого гусака-перволетка, попытавшегося приблизиться к незнакомке.
Налетел жуткий ливень, стал стегать по земле тугими струями, сметая в воду все, что было слабым и неустойчивым. Белогрудый прижался к гусыне, защищая ее от дождевого водопада, и так они просидели до утра.
Несколько дней прошло в спокойной жизни на болотах. Гуси не решались больше лететь на поля со сладкими зернами, боясь охотников, но вездесущие вожаки нашли среди лесов жнивьё, и птицы стали наведываться туда.
Стало уже темнеть, когда Белогрудый услышал призывный сигнал вожака и взлетел, подстраиваясь под легкие взмахи крыльев гусыни.
Они сдружились и в последнее время не расставались. Сытые и тяжелые птицы потянули низко над землей, не поднимаясь выше массивных лесов. Они знали узкие перешейки с кустарниками, отделяющие поля и болота, и летели через них без особых предосторожностей. Плотный косяк гусей, за которым следовала стая Белогрудого, уже втягивался в узкий коридор просеки, когда невидимая преграда смяла его ровные ряды: передние гуси вдруг забились на месте, повисая в воздухе, а задние, напирая на них, сваливались в какую-то хаотическую кучу, и вся эта масса птиц падала на землю быстро и несуразно.
Гусям было неведомо, что охотники расставили на шестах капроновые сети, и именно в них и врезался первый табун.
Задние стаи с тревожными криками, расстраивая движение, резко взяли вверх, взмывая выше густых древесных крон, растекаясь вправо и влево от просеки.
Белогрудый видел, как трепыхались на траве упавшие гуси, как отчаянно кричали и как били их палками выскочившие из засады люди. Ужас сжимал маленькое сердце гуся, и от его холода деревенели мышцы, хотя тепло не уходило из этих благодатных мест даже с наступлением черных ночей. Нестираемая память Белогрудого четко запечатлевала все, что он видел, от самой тундры до тропических болот, и давала ему богатый опыт на будущую нелегкую жизнь.
Беспокойство накатывалось на Белогрудого исподволь, потихоньку-помаленьку. Он чувствовал приближение каких-то перемен в его жизни, в жизни всего гусиного сообщества и чаще обычного кричал, то радостно, то тоскливо, пускался в круговые полеты, увлекая за собой молодняк, и прежде всего самку. Хотя до настоящего ухаживания было еще года два-три, Белогрудый уже считал ее своей подругой и опекал, как мог, тревожась и заботясь в первую очередь о гусыне, а потом уже о себе. И другие гуси волновались: приближалась пора долгого пути на родину – трудная, опасная, но радостная.