Живая душа
Шрифт:
Длинноухий долго и ревностно следил за рогалем, державшимся в отдалении, но, не уловив никаких враждебных действий с его стороны, стал щипать зеленую озимь.
Луна стояла над тихими пустыми просторами, не затмевая редкие огни разбросанных по степи деревень, над распластанной вдоль тальников озимью, над одинокими зверями. И время стояло, и покой застилал неохватную ширь, и мирной и сонной казалась степь.
Но это только казалось. Из-за увала полыхнул далекий свет, метнулся вдоль тальников, и грохот донесся оттуда, и рев мотора, и жуткий плач подраненного зайца, и косуля вскинулась, рысцой побежала в кусты. Длинноухий, как привязанный, потянулся за ней, не оглядываясь на отставшего рогаля. И еще долго они слушали степную пустоту, но ничего оттуда не доносилось, только хриплое дыхание нового соседа нарушало тишину. Он держался где-то неподалеку, за ближними кустами.
Втроем они улеглись на отдых, полуголодные и обеспокоенные.
Что-то встревожило Длинноухого, и он поднялся с теплой лёжки. Это был не страх, а непонятное волнение, рожденное неясными звуками, долетающими сверху.
Рассвет только-только поплыл над тальниками, холодный и ясный. Его влажное дыхание покрыло сединой и травы, и ветки, и уцелевшие листики на кустах. Мрак с неохотой убирался в укромные места, а звуки, взволновавшие косуленка, росли, надвигались. И тут Длинноухий увидел на светлом клочке неба летящую стаю птиц. Это они издавали столь печальные и мелодичные крики. То были белолобые гуси. Их путь лежал на юг, к далекому морю, и они прощались с равнинами, на которых останавливались весной и отдыхали. Длинноухий этого не знал, но звуки, доносившиеся от пролётной стаи, заставляли трепетать его маленькое сердце. Косуленок стоял до тех пор, пока гуси не исчезли за тальниками, а крик их не растаял вдали.
Озимь, прихваченная холодом, полегла, и косули стали уходить к ближнему увалу, в седловине которого росла мелкая и сладкая от мороза полынь. Длинноухий заметно подрос и был лишь чуть-чуть ниже матери. Все чаще и чаще он шел впереди взрослых косуль. Мать не противилась этому, а хворый рогач обычно двигался далеко сзади и не претендовал на какое-либо главенство.
Однажды они долго паслись на увале, срывая головки душистой полыни, и так увлеклись едой, что не заметили, как к самому гребню увала подобрался мощный рыскающий свет. Он ударил из-за гребня неожиданно, резко, всеохватывающе и осветил косуль. Ветер донес рев мотора, вонь выхлопных газов. Косули замерли, ослепленные и испуганные. Черная стена ночи окружила их со всех сторон. А свет быстро приближался. Как от всего неизвестного, от него исходил подавляющий волю страх. Тело у Длинноухого застыло в нервном напряжении. Он не мог ни шевелиться, ни пищать. В этот момент раздался оглушительный грохот, еще и еще. Косуленок увидел, как ткнулся рогами в землю козел, как в прыжке опрокинулась мать, и, обезумев от страха, будто подброшенный пружинами, сиганул на темную стену, второй, третий раз и, догоняя ее, понесся скачками. Сзади опять грохотало. Что-то больно секануло ему по уху, но Длинноухий несся вперед, и степь убегала от него, а рев и свист настигали. Вдруг косуленок почуял запах ивовых кустов и повернул в ту сторону. С разгона он врезался в густую траву и упал. Жгучий свет ударил по кустам, но они были плотными. Длинноухий, прижавшись к земле, слышал людские голоса, лязг вонючего железа, но не вскакивал, боясь стука собственного сердца.
Потом свет удалился, рев мотора затих, и косуленка окружила непроглядная ночь. Он немного успокоился, снова стал слышать и чуять пространство, но тоска по матери до того сдавила его сердце, что из темных глаз косуленка потекли слезы. Он не мог думать, но чувствовал звериным чутьем, что с нею случилась непоправимая беда.
Рассвет принес с собой редкие снежинки и непреодолимое чувство голода. Длинноухий поднялся, долго осматривался и побрел вдоль опушки, выискивая зеленые побеги отавы [62] . Он обошел по кругу чуть ли не все кусты и вдруг уловил непонятный запах. Это был запах косули и еще какой-то, более сильный и жуткий. Косуленок прыгнул за куст, стал наблюдать оттуда. Но вокруг было спокойно, и он двинулся вперед, останавливаясь с каждым шагом. Запах усилился, хотя на поляне никого не было. Он шел из травы, приторный, страшный. Длинноухий, пружинисто ступая, прошел еще немного и увидел то, что осталось от матери-косули и рогаля, – шкуры и внутренности. В глазах у него потемнело, тошнота сжала желудок. Прыгнув за куст, косуленок бежал до тех пор, пока не кончились тальники. Впереди лежала тихая степь, но страх гнал Длинноухого дальше, и он рванулся в беспредельное пространство.
62
От'aва – трава, выросшая в тот же год на месте скошенной.
– Пора переобуваться, – сказал дед мальчику. – Сейчас охотники начнут выплывать, поглядеть надо, кто что добыл и сколько…
Они сидели в машине, стоявшей у самой кромки озера, и ждали, когда накатятся сумерки. В широкий пролом, пробитый в камышах охотничьими лодками, виднелся опаленный закатными красками плёс, и из-за него, из тростниковой глуши озера, доносились редкие хлопки ружейных выстрелов.
Мальчик глядел на облитое огненными разводьями небо в заозерной стороне, на темнеющие камыши, на угасающий плёс и думал о недавнем лете с его теплом, веселостью, свободой, о новой в его жизни школьной суете, новых знакомствах, новых познаниях…
– А если они в другом месте выплывут? – машинально спросил он деда, уделяя все внимание их настороженному молчанию, напряженности ожиданий, отчего чуть-чуть замирало сердце.
– В другом не смогут: озеро обмелело, няша непролазная. – Дед тщательно вертел портянки, готовясь обуть болотные сапоги. – Тут основная пристань. Сюда все сплывутся. – Он поднялся. – Ну, сиди, поглядывай, слушай.
– А можно с тобой? – Мальчик приоткрыл дверцу.
– Да нет. Дело тут не детское, с руганью может быть. Да и сыро там, не по твоей обувке…
Мальчик с огорчением откинулся на спинку сиденья и притих. В ветровое стекло ему видно было покачивающегося при ходьбе деда, крутую его спину, обтянутую форменным кителем, кобуру пистолета сбоку, высокий егерский картуз… Он чуточку завидовал деду и гордился им. Что бы ни говорили, а дед – хозяин самого лучшего, самого интересного из всего того, что осталось в степи, – и лес у него, и островные тальники, и озеро, – и только в них мальчик видел и кое-каких птиц, и насекомых, и зверей, и цветы, и травы, ягоды, грибы… Основная часть степи была распахана и вытравлена, только ветер гулял в ней по хилым хлебам и пустошам, и пусто, глухо на долгий путь…
Едва дед, тяжело вынимая из вязкой тины сапоги, дошел до сбитых из досок сходней, как в проем заплыли сразу две лодки. Мальчик видел, как дед, стоя на самом краю дощатого причала, проверял у охотников документы, смотрел добытых уток…
Еще было видно плотные камышовые куртины, белеющий вдали плёс, редкие тучки на небе, но уже густо зачернело на той, дальней стороне озера, и редкие звездочки робко засветились по горизонту…
Большой долговязый охотник вдруг оттолкнул деда, когда тот что-то ему сказал. Мальчик увидел, как дед качнулся, едва-едва удержавшись на сходнях, и страх окатил его холодной сыпью. Толкнув дверцу, он выскочил из машины.
– Дед, я не могу найти ракетницу! – крикнул он во всю силу.
И действительно, помог деду: ерепенистый мужик понял, что егерь не один, хотя и ребенок крикнул, а все человек, свидетель.
– Ну вот видишь – у меня помощник, – махнул дед рукой на мальчика, – а ты толкаешься. За это ведь по головке не погладят. Я ведь при исполнении…
– Ладно, извини, отец, – услышал мальчик хрипловатый голос. – На одну утку всего-то и взял больше нормы, разговора не стоит. Сдуплетил в последний раз и сразу трех вывалил. Сам не ожидал. Ты ружье хотел взять, а оно у меня памятное, подарок. Вот и толкнул тебя…
– Может, и так… – Голос деда был спокойным, и мальчик отошел от испуга, вздохнул облегченно. – Утку я тебе, так и быть, прощу, – продолжал дед. – Только предъяви билет и путевку: всё чин-чинарем должно быть. Фамилию твою занесу в тетрадку – на всякий случай. В другой раз попадешься с лишней уткой – накажу…
С шумом, с густым чавканьем болотной жижи прошел долговязый мимо мальчика, едва не задев его рюкзаком. В сумерках лицо его было затемнено.
– Иди в машину! – крикнул дед, и мальчик вновь влез на мягкое сухое сиденье.
Ослушаться деда он не смел, но, прежде чем захлопнуть дверцу, спросил:
– А ты скоро?
– Сейчас-сейчас…
Дальше все затопила ночная мгла, и сон стал подкрадываться к мальчику. Сколько еще времени дед стоял там, на сходнях, он не знал. Проснулся мальчик оттого, что щелкнула дверца и сырой и холодный воздух хлынул в салон машины. Вспыхнул плафон у боковой стойки, и в этом слабом свете он увидел веселое лицо деда.
– Прикорнул? – спросил дед. – Извини, брат, такая моя работа: ждать да догонять. Это еще ничего, что без скандалов и актов обошлось, а то бы еще сколько тут простояли. – Он завел машину. Яркий свет ударил в камыши, осветил темный проход. – Я тебе говорил: не езди, так разве ты согласишься…