Живая душа
Шрифт:
Мать-косуля только заиграла настороженно ушами и задергала влажным носом, а косуленок вскинулся и остолбенел: совсем близко от них стоял огромный мохнатый зверь с большой горбатой мордой, широкими, в зубцах, рогами, всклокоченной бородой и внимательно разглядывал Длинноухого темными выпуклыми глазами.
Косуленок затрясся от страха, но запах, исходивший от пришельца, был не страшным, более того, похожим на запах косуль, да и мать не подавала признаков тревоги. А когда мощный зверь, шумно вздохнув, пошел в сторону, Длинноухий и вовсе осмелел и сделал несколько осторожных шагов вдогонку.
Это был старый лось. Совсем недавно его отбил от самки бык-трехлеток, уронил на землю, ударил несколько раз рогами. Старик понял, что пришел его черед скитаться в одиночку. Не стало у него силы для того, чтобы держать свое стадо, а тут еще охотники появились в алапах – больших заболоченных лесах. Загрохотали выстрелы. Почти на глазах у изгнанного лося рухнул в кочкарник прошитый пулями рогач-одиночка, все лето живший по соседству. Начался отстрел – выбраковка старых быков. И пошел лось-скиталец на юг, на край лесов и степей. И тут не обрел он приюта. Косули сродни ему, но по тому, как испуганно они себя вели, лось понял, что и в этих тальниках неспокойно. А дальше лежала степь, в которой нет укрытия такому большому зверю, как лось…
Косуля тоже встала и, боднув расшалившегося Длинноухого, двинулась в глубь кустов. Наплывали сумерки, и страшный грохот прекратился. Вновь полыхнула внутренним огнем жажда, и косуленок, опережая мать, сам пошел на влажные потоки воздуха. Какие-то новые, неприятные запахи уловил он у болотца. Разве мог он знать, что это обгоревшие пыжи и стреляные гильзы изгадили вечернюю прохладу, да и дымка от выстрелов еще держалась в густых травах. И вода показалась косуленку мутной и не такой вкусной, хотя он и хотел пить как никогда…
Коротки предосенние сумерки. Едва-едва потухло небо, как темнота затопила пространство. Даже близких кустов не стало видно, и Длинноухий ориентировался только на слух и запахи. Он чувствовал, что мать идет куда-то, и держался подле нее. Кусты кончились. Легкий ветер принес целый букет разных запахов: далеких и близких, сильных и слабых, приятных и неприятных, спокойных и опасных. Вдали заиграли точечки огоньков, и косуленок остановился, завороженный ими. То была ближняя деревня. Но косуля опять легонько боднула его и пошла в степь. Оставаться в тальниках, в которых начали охотиться люди, было опасно, и косули перешли в ближний березовый лес, обширный и плотный.
В большом сумрачном лесу Длинноухий долго боялся дрожащих листьев, перешептывающихся при малейшем дуновении ветра. В печальном их шелесте косуленку чудился грозный шум орлиных крыльев, тихая поступь чьих-то шагов… Потом он привык к шорохам и даже подолгу наблюдал, как бьются в трепете ветки, как играют при этом световые блики, как струятся сквозь сучья и листву солнечные лучи…
В степи, на полях, грохотали и гудели машины. Искристые их огни подолгу горели у горизонта, поднимались отсветами к самому небу. Они тоже тревожили косуль, и животные уходили поглубже в лес, чтобы не видеть этого пугающего света и меньше слышать назойливые звуки.
Ночами поднималась полная луна, удивительно загадочная для Длинноухого. Причудливые тени плыли в лесу от ее печального сияния, и косуленок вглядывался в них, плохо различая лесную глубину и больше полагаясь на слух и обоняние, на поведение матери.
У ближней опушки взошли нежные ростки озимых хлебов. Косули стали пастись на них. Сочная зелень нравилась косуленку. Он ею насыщался, так как молоко у матери почти кончилось.
С поля они шли на водопой, к озеру, шли через уныло шушукающиеся камыши, топкую грязь, и косуленок всегда дрожал и волновался: слишком много плыло со всех сторон жутких запахов, да и волчью погоню он не забыл. Но без воды не прожить, а в кустах, на болотце, она стала слишком мутной и невкусной.
К рассвету, когда луна застревала в березовых сетях, косули возвращались на укромную полянку, под молодые осинки, и укладывались спать.
Холодало. Изморозь обсыпала притихшие травы, и Длинноухий жался к матери, ища у нее тепла. В побледневшем небе гасли звезды, разливались красные наплывы…
Длинноухий почувствовал, как мать вскочила, едва не опрокинув его, и пружинисто сиганул в сторону. Ноздри его уловили неприятный живой запах, и слух различил чей-то вкрадчивый ход. Косуля, убегая, «взлаивала», и Длинноухого будто подстегивали эти ее отрывистые крики, предупреждающие об опасности. Он не отставал от матери, и погоня затихла. В ночной тишине раздалось сердитое, леденящее душу мяуканье, и все смолкло.
Рысь, спустившаяся к степным просторам из далеких лесов, не смогла незаметно подобраться к косулям. Тонкий слух и обоняние матери спасли Длинноухого, а возможно, и не только его: сильный зверь справился бы и с косулей. Но рысь не может бежать так, как волк, и почти не преследует добычу. Обычно она медленно и осторожно крадется к животному и в несколько сильных прыжков пытается настичь его.
Долго бежал Длинноухий за матерью, стараясь не потерять ее из виду. Вдали светились огни деревни, а с той стороны, куда они направились, наступало утро, и вскоре косуленок поймал острый запах знакомых тальников и замедлил ход, приближаясь к остановившейся матери.
Косули вернулись в тальники. Жить по соседству с рысью опасно: рано или поздно эта крупная лесная кошка может как-то обхитрить их – и тогда конец.
На знакомой поляне Длинноухий нашел сухое местечко под кустом тальника и лег. Было уже светло, и находиться на виду не следовало. Заслонив его со стороны поляны, легла под куст и косуля.
Длинноухий ни разу не видел, чтобы мать спала. Когда бы он ни смотрел на нее, она была в постоянном напряжении, в предчувствии опасности, то и дело вскидывала голову, работала ушами и нюхала воздух. Она была осторожной и мудрой. Иначе бы косуленок не дожил до осени.
В светлую тихую ночь, когда косули крались к озимому полю, Длинноухий услышал чье-то хриплое дыхание впереди и остановился. Мать напряглась, нервно вздрагивала. Было безветренно, и запахи с трудом растекались в сыром осеннем воздухе. Как ни старался косуленок определить опасное место, нос его ничего не улавливал. Только косуля, по ей одной известным признакам, поняла эти тревожные звуки и не повернула в кусты, не побежала, а медленно, шаг за шагом, двинулась по озимому полю.
Длинноухий, вытягиваясь всем телом, высоко поднимая ноги, подавался за нею. Он ничего не понимал, но доверялся матери.
Смутное темное пятно возникло впереди. Чуткий нос косуленка наконец различил знакомый запах косули. К ним приближался рослый самец. У него были прострелены легкие, и потому рогач так хрипло и часто дышал. Не поостерегся козел у болотца, когда пришел попить, достал его дробью охотник, ночевавший в лодке, среди кочкарника.
Длинноухому показалось, что это был тот самый козел-рогач, который держался возле них еще летом, вел себя зло и дерзко, гонял его мать, и он напружинился, готовый защищаться. И косуля несколько раз ударила копытом о землю, и, поняв ее, пришелец остановился. Он болел после ранения и был слабым. Болезнь притупила его слух и обоняние, и козел искал сородичей: вместе легче стеречься от врагов.