Чтение онлайн

«Так все равно ведь шлепнет, – возражал Сумароков. – Сперва выжмет все, что сумеет, а потом шлепнет, чтоб никому его военную тайну не открыли…»

Если Моралес в общем и целом повел себя вполне предсказуемо, то на полигоне их поджидали сюрпризы – как ни странно, по большей части приятные. Людей здесь по вполне понятным причинам почти не было, осталась лишь контролирующая занятый полигоном участок ущелья охрана. На смену брезентовой армейской палатке, в которой они обитали раньше, пришел довольно уютный балок, в котором имелись даже кондиционер и портативный телевизор. Но главным сюрпризом стал танк, который, укрытый брезентом, стоял там, где они его оставили, под навесом из уже заметно обтрепавшейся и выгоревшей на солнце маскировочной сети. После драки, в которой погиб Сердюк, навес перенесли метров на двести, и товарищи, не сговариваясь, старательно избегали смотреть туда, где он стоял раньше. Они даже не знали, где местные похоронили младшего члена экипажа. Моралес сказал, что тело предано земле с воинскими почестями, но кто б ему поверил?

Машину они проверили первым делом. Перед тем, как отбыть на своем вертолете в столицу, генерал обещал, что первая группа курсантов прибудет не позднее завтрашнего утра. «На рассвете», – сказал он, и в этом, по крайней мере, можно было не сомневаться: в том, что касалось повседневной жизни полигона – расписания работы, сроков поставки горючего, продовольствия, запчастей и боеприпасов, – его превосходительству смело можно было верить. Поскольку группа местных танкистов должна была появиться на полигоне прямо с утра пораньше, затеянная Гриняком проверка не вызвала у охраны ни малейшего подозрения. Танк был просто предметом, который эти парни сторожили, экипаж к нему прилагался, а как они там взаимодействуют, что делают, никого не интересовало до тех пор, пока «орел» оставался на своем месте под навесом.

Двигатель был исправен, уровень масла и охлаждающей жидкости в норме; солярки в баках плескалось километров на сто хода («Хватит с головой, – заметил Сумароков, – уйти дальше все равно не дадут»), а отсек для боекомплекта к удивлению экипажа оказался набит под завязку. Видимо, тот, кто остался здесь за главного после отстранения от дел проштрафившегося Липы, от нечего делать занимался поддержанием танка в полной боевой готовности.

Судя по некоторым признакам, попытки самостоятельно освоить сложную науку управления напичканным электроникой современным боевым аппаратом все-таки прекратились не до конца: кто-то явно пробовал оружие, в том числе и пушку, о чем свидетельствовала появившаяся на противоположном краю ущелья свеженькая, с пылу, с жару каменная осыпь. В нескольких метрах от осыпи, перекосившись на спущенных шинах, стоял покрытый ровным слоем желтовато-белесой пыли грузовик – армейский «Урал» повышенной проходимости с выбитыми стеклами, помятой кабиной и изодранным в клочья тентом, остатки которого печально свисали с покореженных, погнутых, торчащих вкривь и вкось стоек. Осыпь при этом выглядела основательно развороченной, из нее торчало несколько ломов, у скалы стояли и валялись лопаты. Сумароков предположил, что эта осыпь и покалеченный грузовик в течение некоторого времени составляли одно целое, и что было это совсем недавно – возможно, буквально вчера, а то и сегодня утром. «Черти безрукие, – заключил он тоном, каким ставят неутешительный диагноз. – Их счастье, что Аморалес этого не видел!»

Прикончив поздний ужин и выкурив напоследок по сигаретке, они отправились на покой. Под потолком шелестел, нагнетая в спальный отсек балка холодный воздух, кондиционер, снаружи доносились стрекот каких-то насекомых, протяжные жутковатые крики ночной птицы, да изредка – хруст мелких камешков под ногами неторопливо прохаживающегося взад-вперед часового.

Перед ужином Сумароков битый час обследовал балок на предмет скрытых камер и микрофонов, но так ничего и не нашел. Это, по его мнению, не означало, что микрофонов нет, но Гриняк, которому лень было простукивать стены, ползать под низкими складными кроватями и ковырять ногтями обшивку, его успокоил. Все на свете имеет конец, в том числе и слежка за людьми, сказал он. Тут, на полигоне, русского никто не знает, а прибор, способный без проводов транслировать поступивший с микрофона сигнал в Каракас или хотя бы в Сьюдад-Боливар, должен иметь весьма солидные размеры. А с учетом того, что полигон расположен на дне довольно глубокого ущелья, понадобилась бы еще как минимум одна радиомачта, не заметить которую было бы трудновато. У них тут сплошная секретность, и что получится, если они затеют эту бодягу с радиотрансляцией? Да ничего, кроме демаскировки! Американцы внимательно прослушивают эфир, а зачем Аморалесу надо, чтобы они слушали нас? А если тут упрятана какая-нибудь хреновина, которая работает на запись, так это на здоровье: завтра нас тут так или иначе уже не будет.

– Вот именно – так или иначе, – невесело вздохнул Сумароков. – Слушай, а чего его ждать, утра? Утром сюда нагонят целый батальон этих латинос, и на кой ляд нам сдалось с ними воевать?

– Уговор дороже денег, – сидя на кровати и стаскивая брюки, напомнил Гриняк.

– Уговор… – недовольно проворчал Сумароков. – Этот твой Александр Сергеевич, наверное, цыган, уж больно ловко он нам глаза запорошил. Как загипнотизировал, ей-богу! Обо всем договорились, а кто он такой на самом деле есть, толком даже не спросили.

– Будто и так не ясно, – сказал Гриняк.

– А что тебе ясно? Мне вот, например, ни черта не ясно! Может, он и в самом деле цээрушник, откуда ты знаешь?

– Знаю, – с уверенностью сказал Алексей Ильич. – Цээрушник действовал бы по-другому, и уговор у нас с ним получился бы другой. Ты понимаешь, о чем я. Наша коробочка, как ни крути, секретная военная разработка. Все знают, что она есть, смотрели ролики в интернете, а некоторые так и на показах бывали, видели своими глазами. Ну и что? Танк и танк, а что у него внутри, чем он от других танков отличается и, главное, почему, как оно там работает – поди знай! Нет, Гриша, кабы этот парень работал на ЦРУ, Ми-6 или любую другую разведку, кроме нашей, он бы нас с тобой в другую сторону толкал. Я бы сказал, в прямо противоположную.

– Можно подумать, наши лучше, – непримиримо пробурчал Сумароков. – Все они одним миром мазаны! Им же на нас наплевать с высокого дерева, мы же для них просто расходный материал наподобие патронов к пулемету или, там, графитовой смазки – попользовался, выкинул и забыл. Наши… Где они нынче наши? Ты для меня свой, Санька был свой, а остальные – извини-подвинься. Корочки, которые у него в кармане, ни черта не значат. Что с того, что он, скажем, с Лубянки? Когда и кому это мешало на две стороны работать?

– Баламут ты, Григорий, – укладываясь, объявил Гриняк. – Ну вот что толку впустую языком молоть? Допустим, я тоже не в восторге – и от Пушкина этого, и от его плана. Ну и что с того? У меня, лично, лучшего плана нет. А если у тебя такой имеется, не ходи вокруг да около, поделись с народом. Ну?

– Да нет у меня никакого плана, – вздохнул Сумароков. – Откуда? Тоже мне, нашел стратега… Просто помирать неохота.

– А ты не помирай, Гриша, – посоветовал Алексей Ильич. – Ты живи и радуйся. Вот откатаем завтра прощальное показательное выступление и – домой…

– К теще на блины, – подсказал Сумароков. – Ей-ей, не знаю, что лучше. Вернее, хуже.

– Баламут, – убежденно повторил Гриняк. – Свет гаси и, это… крибле, крабле…

Сумароков снова вздохнул, вспомнив Сердюка, который обожал рассказывать анекдот про знаменитого датского сказочника, хлопнул ладонью по выключателю и повалился на койку. Некоторое время он еще ворочался, шурша простынями, скрипя деревянным каркасом и что-то неразборчиво ворча, потом затих, и через минуту балок уже содрогался от его богатырского храпа.

Алексей Ильич еще немного полежал на спине, глядя в темноту и думая о завтрашнем дне, но вскоре уснул и он. Теперь они храпели дуэтом. Издаваемые ими звуки, похожие на рокот двух работающих вразнобой дизельных движков, были отчетливо слышны снаружи. Если бы их мог услышать генерал Моралес, они окончательно убедили бы его в том, что русские ничего не замышляют: так храпеть могут только люди с чистой совестью. Но храп танкистов слышал только прохаживающийся по лагерю часовой, который по этому поводу ничего не думал, а просто люто завидовал тем, кто, в отличие от него, в этот глухой полуночный час мог спокойно дрыхнуть, а не бродить под открытым небом с автоматом на шее, отмахиваясь от москитов.

Перед воротами короткий состав снова остановился, лязгнув буферами и издав еще один требовательный свисток. Капрал в сдвинутом на правую бровь малиновом берете шагнул навстречу тепловозу, требовательно подняв ладонь. Вторая ладонь сжимала рукоятку висящего на плече автомата, указательный палец находился в предписанном уставом положении – поверх предохранительной скобы, в непосредственной близости от спускового крючка. Два солдата, вооруженные, помимо автоматов, сильными ручными фонарями, ловко вскарабкались в кабину тепловоза и приступили к осмотру; еще двое, по одному с каждой стороны, остались стоять сбоку от рельсов, держа состав под прицелом. Так выглядели принятые по приказу генерала Моралеса усиленные меры безопасности; здесь и сейчас они являлись простой формальностью, но полученный приказ выполнялся неукоснительно: в карауле стояла гвардия, и этим сказано абсолютно все.