Чтение онлайн

За ужином Николай нажимал на материнскую стряпню, невестка ела только зелень.

– Пополнеть боюсь, – наперед объявила она. – Коля разлюбит, к молоденьким свистушкам побежит.

– Из-за пополнения, – подметил Кирпиков. – Теперь уж нет того, чтоб рады любой еде. Уж не думаешь, что на завтра.

– Как это не думаешь? – возразила невестка. – Конечно, купить стало доступнее, но денежки вынь да положь. Сходила в магазин – пятерка выскочила, съездила на рынок – десятки нет. А что купила?

Не хотелось Кирпикову плохо заканчивать день. Все-таки сын приехал, попахал маленько, дождик пробрызнул, в баньку сходили.

– Вот я вам про сушки расскажу.

– Ой, – подскочила невестка, – а ведь сижу, растопша, мужички-то наши, мамаша, всухую молотят.

– А вот он, ваш дорогой! – объявил Кирпиков. – Жив. – Он достал из шкафа коньяк.

Невестка снялась с места и убежала в переднюю.

– Коля! – позвала она оттуда.

– На фронте в сапоге Колькину фотографию носил, – сказал внезапно Кирпиков.

– Ты чего это про сушки-то? Ты плохо не рассказывай, – предупредила Варвара. – Было и было.

Невестка вошла, развернула и встряхнула коричневую кофту.

– Носите, мамаша, на здоровье.

Кофта явно была с плеча, иначе зачем бы Николай стал говорить:

– Не сочти за подарок, носи, и все.

– А много ли я ее носила, – вмешалась невестка, – да она ненадеванная.

– Спасибо, спасибо, – благодарила Варвара.

– Прежние назначаю в утиль, – сказал Кирпиков, глядя, как полнит рюмку скользящая струйка.

– Не нравится – сдайте, – обиделась невестка. – Игрушки приняли и слова не сказали.

– Я к примеру, – объяснил Кирпиков. – Это тоже наболевший вопрос – куда девать тряпки? Раньше подбирали нищие. А не нищим, так на половики. Сидим маленькими, на полоски рвем.

Кирпиков действительно вспомнил половики, эти разноцветные дорожки, по которым он мог бы убежать к началу своей жизни и дальше.

– Мать ткет, цвет подбирает: красное, черное, желтое, перебивки белым. Потом ползаем на коленках, узнаём: это штаны мои, это тятькина рубаха, это дедова еще гимнастерка.

– Что вы, папаша, все про раньше да про раньше? Вы б еще царя Гороха вспомнили.

– Верно, – поддержала Варвара. – Моя бы воля, запретила бы вспоминать.

– Как будто сейчас проблем нет, – добавила невестка.

– Пап, ты чего хотел про сушки-то рассказать? – вмешался сын.

Кирпиков сердито отодвинул рюмку. Рассказать про сушки хотелось. Это бы косвенно извинило его перед Николаем и немного бы дало понять невестке, как тяжело доставалось.

– История дает крепость и святость, – сказал он упрямо. – Вспоминать надо. За два метра ситца год, бывало, настоишься перед матерью.

– Вы говорите не по сезону, папаша. Если есть возможность, почему я должна себе отказывать? Другой жизни не будет. Вы рассчитываете на вторую?

Кирпиков вспомнил про тетрадку.

– Расскажи про сушки, – чуть ли не взмолилась Варвара.

– Сатинетовые штаны мать сошьет, катком выгладит, идешь по деревне, гордишься, а босиком. А про сушки – вот. Было четырнадцать мне, и ушел я тогда за деньгами. С парнем одним, ровня по годам. Возили в Мутной на завод паленьгу…

– Поленья такие огромные, – объяснил Николай жене.

– У хозяина жили. Полтинник в день и кормежка его. Кормил хорошо: вечером пельмени с капустой или грибами, утром оладьи. А домой ни писем, ни висем – и считали уж неживым. А кончался период нэпа – деньги были твердые, полтинник много значил. Через какое-то время рассчитал он нас. В обед. Под вечер пошли. Я набрал ситцу на рубаху, фунт сушек маме, двадцать пять рублей за пазухой. Дал хозяин по ржаному ярушнику, нажился же он на нас: возы с дровами, ровно с сеном, высокие, цепями затягивал – заводской человек. „Ночуйте“. – „Нет, домой надо“. Шестьдесят верст. Вышагали двадцать…

Варвара тихонько собирала посуду. Уж и тем была она довольна, что невестка не встревает.

– … Двадцать верст вышагали. Ярушники съели. Уж поздно. Батюшка милый, лес кругом, ночка темная, по четырнадцать лет. Пилы на плечах, фунт сушек маме несу. Еще десять верст. Сил идти нет, а ночевать страшно. Сторожка. Теплая еще, но хозяина нет. Постеснялись посидеть – дальше идем. Деревня. И вот не забыть: сидит мужик, лапти плетет, рядом сынок года в четыре, нога на ногу, сидит с самокруткой.

– Дикость какая, – вставила невестка, показывая, что слушает.

– Бедность у них, один чугунок с картошкой, а угостили. А сушки я не показал, берегу. Был кусочек сахару, опилышек, дал ребенку. Не берет, не понимает, ни разу не видел. Посидели. Утро уже. Дружок взял пилы, а я пять изб обошел с молитвой. Не помолись, так не подадут. Богато помнить и голод-батюшка заставлял. Дали два ломтя да три шаньги. Вышел к другу за полевые ворота, поели и пошли. Вышагали к ночи. А меня ведь уж, говорю, не ждали. Сгинул и сгинул, когда жалеть. Достал четвертную. Лошадь стоила двадцать рублей, корова четырнадцать. Отец не берет, не верит: „Где взял? Забирай деньги, уходи, не надо бесчестных“. Тятя, говорю, тятя, дак ведь вот и вот что. Работал по полтиннику в день, кормежка хозяйская, маме сушек принес. Она ревет-уливается… Вот ведь как денежки-то доставались. В той же деревне – крынка молока семь копеек, а поскупились выпить: семь копеек надо сберечь.

– Вот именно, – сказала невестка. – Сейчас гляжу на этих оболтусов: кино, вино и домино. Дочь одну и погулять опасно выпустить. Правда, если что, и из окна крикну. – Заметив, что сбилась, невестка вернула разговор к деньгам: – Правильно, ценились деньги. Это сейчас как был стакан семечек десять копеек, так и остался. В десять раз дороже.

Выдумав заделье попросить закатку для консервов, пришла Дуся. Ее оставили пить чай. И она поддержала невестку, когда та сказала:

– Вы переживаете, что мало учились? А зачем? Не надо учиться, надо уметь жить. Сейчас как раз неученые лучше живут.

– Легкие деньги всегда не в пользу, – сказал Кирпиков, – к хорошему не приведут.

– Что-то я не видела, чтоб умным людям деньги вредили. Конечно, дай пьянчуге хоть тысячу, он и ее просадит.

– Да, да, – поддакивала Дуся. – А официанты?

– О! Это безработь, я их так называю, – сказала невестка. – А перед ними все добрыми хотят показаться. Доброта под градусом. Да если даже они чаевых брать не будут, а по копейке всего с человека, да у них их сто в день – сто копеек. Кто нам дает по рублю просто так? Кто? – Невестка разошлась. – Люди рвут и мечут. Умеют жить. Да даже в театре. У нас у одной сестра в театральной кассе, так там так: наденешь свой перстень, тебе платят, вот играйте вы в этой телогрейке комсомолку тридцатых годов, вам за нее заплатят.