Живые фонарики
Шрифт:
— А разве бывают такие царства?
— А вот ты слушай, про что шмель гудит… «Привет тебе, говорит, Трёхшёрстка-матушка, славная Мышехватушка! Кланяется тебе всё наше шмелиное поголовье! Кушай побольше мышей — себе на здоровье. Те негодницы-мыши прогрызают у наших домиков крыши, поедают наш сладкий хлебец из цветочной мучицы, губят наших детушек, маленьких шмелятушек. Чем больше ты съешь мышей, тем больше вырастет молодых шмелей.
Будем мы с ними на клевер летать, своими мохнатыми лапками розовые цветы опылять.
От этой нашей работки нечаянной уродится клевер необычайный. Вашей доброй коровушке на всю зиму пожива — значит, молоко у неё будет на диво. Густое, как сливки, сладкое, как мёд. Не пожалеет хозяюшка — и твоим котятам в блюдце нальёт!
Пусть его лакают детушки-царапушки, растут не хуже своей матушки — такими же глазастыми да когтистыми, резвыми котятками, будущими Мышехват-ками…
Пусть зловредных мышей на нашей земле сокращают, нашему шмелиному народу помогают ж-жить, не ту ж-жить…. Ф-фить!
Так прогудел он и улетел!
Побежала вдогонку шмелю Почемучка, а от него только пыльца в воздухе ниточкой протянулась.
— Куда же он улетел, дедушка?
— От кошки своему шмелиному народу привет понёс.
— И всё, что он рассказал, — это правда?
Смотрит Почемучка и не поймёт: не шутит ли дедушка?
Корова поглядывает на неё лукаво, а сама клевер жуёт. Котята, напившись молока, друг друга облизывают. Трёхшёрстка дремлет, а сама когти то выпустит, то уберёт.
— Ну, дедынька, ну скажи — правда всё это?
— А уж это ты сама подумай, внученька.
И Почемучка стала думать, думать… И чем больше она думала, тем всё интересней становилось ей жить на свете.
ОТЧЕГО ЛЯГУШКА СПЛЮЩИЛАСЬ
Есть у нас в Мордовии, в излучине реки Мокши, чудесная роща. Певчих птиц в ней так много, что каждый день для всех желающих пернатые певцы дают концерт.
Запевают, конечно, соловьи — известные солисты, мастера пения. Голоса у них чистые, звонкие, приятные. То забулькают, то защёлкают, то засвистят, то заиграют, как пастушьи дудки, то рассыплются бубенчиками. Подыгрывают им варакушки, подсвистывают дрозды, подстукивают на дуплистых деревьях дятлы-барабанщики, в бубны синички звенят, иволги подголоски выводят. Даже безголосая кукушка и та аккомпанирует как может: «ку-ку, ку-ку».
Всё лесное население слушает — не наслушается. Даже сонная сова и та ушами встряхнёт, глазами поморгает и крыльями похлопает.
А восторженный кулик взовьётся выше всех в небо и кричит на весь свет:
— Бис! Бис!
Все пернатые артисты дружные, не гордые, не заносчивые, не завистливые; каждый поёт как может.
Лес велик, деревьев много, всем можно своё искусство показать.
Козодой летает по лесу и, кого ни встретит, всех уговаривает:
— Спой, спой!
А перепёлка любит молодые таланты открывать и каждой птичке утром и вечером внушает:
— Спеть пора, спеть пора!
Все птицы свои таланты показали, а толстая зелёная лягушка сидит в болоте и молчит, только от зависти надувается.
Заметил её хохлатый чибис. Подбежал на своих тонких ножках, кланяется, трясёт хохолком и спрашивает:
— Почему не поёте? Чьи вы? Чьи вы?
— Меня не просят, вот и не пою, — отвечает лягушка.
— А мы вас просим, просим! — сказала пробегавшая мимо вежливая трясогузка на тоненьких ножках. И тоже стала кланяться.
Но лягушке этого показалось мало:
— Я не такова, я не такова!
Прибежали, прилетели другие птицы — наперебой уговаривают лягушку участвовать в их концерте. Уж если она такая толстая и так важничает, наверное, и голос у неё замечательный и поёт она отменно хорошо.
Отмалчивается лягушка.
Даже утка, сидевшая в гнезде, стала ей говорить:
— Зря не соглашаетесь, зря, зря!
Наконец уговорили толстуху, и она ответила:
— Ладно, ладно.
А сама по-прежнему сидит в болоте и не поёт.
Стали её птицы уговаривать вспорхнуть и занять любое дерево.
Глуховатый тетерев забормотал:
— Бу-бу-бу, устраивайтесь на дубу!
— На дубу для моего голоса низко.
— Пожалуйте на берёзу!.. На осину!.. На рябину!.. На сосну!..
Но, сколько ни предлагали птицы, всё лягушке низко.
— Я хочу петь выше всех. Иначе не согласна!
— Пожалуйста, пожалуйста! Раз у вас такой сильный голос, поднимайтесь как вам угодно, хоть выше жаворонка. Это нам не в укор, не в укор! — затараторила сорока.
— Разве вы не видите, что я крылья на воду постелила сушить! — показывая на широкие листья жёлтых кувшинок, сказала лягушка.
— Это очень долго ждать, — огорчились птицы. — Разве скоро крылья в болоте высохнут? У всех к тому времени птенцы выведутся, и концерты кончатся. Когда детей кормят, петь некогда. Неужели так и не услышать нам важную певицу?
— Как тут быть? Как тут быть? — взволновался перепел.
И попросили птицы сильного, крепкого, смелого ястребка поднять лягушку выше всех.
Подхватил ястребок лягушку под мышки своими цепкими когтями и пошёл вверх. Кругами летит, словно по винтовой лестнице вверх поднимается.
И спрашивает:
— Выше? Выше?
— Да, да, да! — отвечает лягушка.
— Взви-ить, взви-ить?
— Да, да, да!
Вот уж лес внизу, как зелёная шляпа, а река, как синяя лента. А ей всё низко. Залетел ястребок под облака, в такую высь, откуда ни одна птица не поёт. Расправил крылья, парит на одной высоте и говорит:
— Начинайте, уважаемая! Лебедь красивей вас и тот на три взмаха ниже поёт!
Раскрыла рот лягушка во всю ширь да как гаркнет:
— Ур-род! Ур-род! Я не такова! Я не такова! Ур-род! Ур-род!
А ястребок подумал, что она его ругает, и рассердился:
— Ах, если я урод, ищите себе красавца! — и выпустил её из когтей.
С огромной высоты плюхнулась лягушка обратно в болото, так что от удара об воду сплющилась.
И вот с тех пор сидит у себя в болоте сплющенная и кричит, надрывается: