Живые картины (сборник)
Шрифт:
Тотя: Анна Павловна! Putain! Какая эмоциональная напряжённость! Даная – она же… она же жизнь, да, да… Только про неё и надо…
Моисей: А я бы всё же про Блудного сына… ему рассказал!
Тотя: Это почему? Зачем ему?
Моисей: А я всегда радуюсь, ты знаешь, что он вернулся… за них за всех радуюсь… что они встретились наконец – ну и про папу думаю… Ты же знаешь, я всегда думаю, как он там… волнуется. (Громко, протяжно сморкается.)
Из темноты спускаются/проявляются рамы. Они мерцают тускло-тёпло-золотым светом. Каждый из героев оказывается заключён в свою сверкающую раму. Каждый начинает свой монолог «специальным» экскурсоводческим тоном, одновременно экзальтированным и роботоподобным, но потом постепенно превращается в гибрид себя и персонажа Рембрандта, оживает.
Анна Павловна: Эрмитажное собрание картин Рембрандта ван Рейна, великого голландского мастера, – одно из главных сокровищ музея. Оно насчитывает свыше двадцати полотен. Представлены все периоды творчества. Имя человека, изображённого на «Портрете старика в красном», так же как имена многих моделей 1650–1660-х годов, осталось неизвестным. При сохранении индивидуальных особенностей портерти… (запинается, пытаясь выговорить трудное слово) пор-тре-ти-руемые… этих лет объединены одной темой – это размышления о смысле жизни и смерти… (Вот тут она превращается из экскурсовода-робота в себя, как будто просыпается, и продолжает с напором.) Рембрандта привлекают лица немолодые… Старики и старушки Рембрандта! Что они знают? Чего ждут? О чём думают? Лицо старика, всё его лицо покрыто морщинами – морщинами усталости, покоя, знания, успокоения… Он очень устал. Да, да… Я очень устала. Да, он очень устал. Из темноты, из бордового, из кровавого высвечивется его лицо… Его руки – они сжаты. Они сжаты вот так. Старые руки, знающие всё! Он ничего больше не боится. Он боится всё больше! (Жалобно) Он же ещё ничего не успел, он только начинает понимать, он только начинает видеть… И всё это – страх и надежда – в выражении его рук, такие удивительные руки!..
Моисей: Вот именно, такие удивительные руки… Руки старца, руки отца на спине сына! Тотя! Анна Павловна! Посмотрите же сюда… (Анна Павловна жестами показывает ему, что нужно быть серьёзнее, и он, приосаниваясь, продолжает.) «Возвращение блудного сына» – вершина творчества Рембрандта! Перед нами знаменитый сюжет из Библии: в рубище изображён блудный сын, обошедший землю в поисках счастья, славы, подвига, богатства, наслаждений, но растративший себя попусту… Я бы даже сказал: потерявший себя… С трепещущей от пережитых страданий и унижения спиной он стоит на коленях перед отцом. Спина его выражает стыд и горечь, но лицо отца спокойно, смягчено состраданием! Его старые руки, его пальцы трепещут от счастья – ещё раз обнять сына, трогать его, вдыхать его запах, прижаться к нему. Работа прощения ему не трудна. Они прислоняются друг к другу в надежде на завтра… В ожидании… что у них будет завтра…
Тотя: Царевна Даная: она вся – ожидание! В самой композиции картины – в расположении складок тяжелого полога, в таких деталях, как столик у изголовья кровати или нарядные туфли, сброшенные с ног, – есть нечто, ассоциирующееся с приёмами голландских жанристов. У Рембрандта все эти детали приобретают особую значительность… значительность… (Что я несу… какую значительность… чьи это слова?) Царевна Даная волнуется… Кончики её пальцев… дрожат. (Смотрит на свои руки, на Моисея.) Отчего дрожат они? От страха? От желания? От радости встречи с любимым? Встречи с будущим? Сияющее лицо царевны погружено в свет, обращено к свету: Даная сопротивляется тьме заключения. Она хочет вырваться из тьмы. Её огромное золотое тело развёрнуто к окну в предвкушении своей судьбы. Она тёплая и ей тепло! А мне холодно, Моисей! Что это, ну какое это всё к нам имеет отношение? (Выходит из рамы, как будто вырывается из мечты-морока.)
Анна Павловна: Они ко всем имеют отношение, милочка! И всегда… всегда так будет… и потом: так важно знать, что кто-то будет в этом потом! (Достаёт носовой платок-тряпку, долго сморкается.) Но вот знаете, мы с тут с Соней, с Софьей Евгеньевной, грешным делом стали похаживать к натюрмортам… Встанем и думаем… Вот так стоим и на них смотрим… И как-то горько это, и стыдно, но, знаете, и хорошо… и отвлечёшься иногда… грешным делом… Вот Рубенс, знаете ли, очень сейчас мне хорош бывает – все эти туши, сыры, фрукты… да, и сыры… и сахар… сахарочек… хлебушек…
Тотя: Ну да, а Ираклий-то наш, он даже стишки стал писать – про съедобный Эрмитаж… Поест так дуранды, попьёт кипятку и начинает подвывать… натюрморты описывать, значит…
Моисей: Ага, моё любимое было вот это… (Вспоминает. Высвобождает руку из своих тряпочек и жестикулируя, читает.)
(Грустно смеётся.) Такая, знаете ли, печальная ирония, детишкин! Великий Снейдерс и этот проклятый, жалкий, унизительный голод…
Тотя: Муся, не надо об этом, нельзя об этом! И хватит уже поминать беднягу Ираклия и все его восторги – он со своим всем золотом лимонов сколько дней внизу прохлаждается?.. Мы же договорились – о еде нельзя! Ох, Анна Павловна, зачем Вы это затеяли? Зачем мы всё это придумываем? Что это за игры? Зачем все эти красоты расписывать? Это же всё ложь, к ебене матери! Какое sfumato?!. Мы же дистрофы, вот об этом и станем говорить – без обиняков… Вот я так… такое… вам лучше почитаю… (Читает страшным голосом, то в лицо Анне Павловне, то Моисею, то обращаясь к залу.)
Анна Павловна: Не надо! Я не хочу так! Не смейте в моём присутствии! Не сметь!
Тотя (орёт, рычит на неё): Ры! Ры! Уж как есть, так и есть! Уж как есть, дражайшая, так и есть… (Плачет.)
Анна Павловна роняет лучинку – свет гаснет, они остаются во тьме.
Моисей: Тотя! (Откашливается. Придумывает вслух поздравление… Прислушивается к выбору слов – правильный ли тон.) Моя милая… Моя дорогая… Моя дражайшая… Антонина Николаевна! Тотька! Кошка моя! Поздравляю тебя с наступающим… Нет… Поздравляю нас с наступающим Новым годом! Желаю нам, чтобы 1942 год был совсем другой: веселый и нормальный. Я желаю нам дожить до другого времени… нового времени… Когда можно будет жить хорошо, (подчёркивает голосом) нормально… Я желаю тебе сохранить…
Тотя: (Входит. Во всём её движении усилие, она в снегу.) Ох. И выходить совсем невмочь стало, и сюда подниматься невмочь стало. Ни-че-го не хо-чу.
Моисей: Дражайшая…
Тотя: Ну не надо – опять словеса, Мотя, словеса!
Моисей: Это не словеса! Это Новый год… Мы же договорились праздновать!
Тотя: Да уж я знаю… Я из-за этого твоего Нового года несчастного сейчас четыре часа ходила – домой за подарками… Вот, принесла. (Долго роется в своём многослойном одеянии и наконец достаёт свёрточек.)
Моисей: Кого же ты сюда нам принесла?
Тотя: Не сразу… Не всё сразу… Помнишь, на Новый год всегда самое главное – ожидание.
Моисей: Ожидание! И устал совсем, и спать охота – и волнуешься… (Он возбуждён воспоминаниями.)
Тотя: А может быть, Мусенька, пойдём вниз всё же, в бомбоубежище? Там, знаешь, всё же… Люди, как-то… Там теплее. И светлее. И жрать, может, чего дадут. В честь праздничка?
Моисей: Но мы же хотели – с тобой. Чтобы вдвоём. Чтобы вместе. Чтобы никого. Они там сейчас бодрые речи во славу оружия – я этого, знаешь, уже не могу.