Чтение онлайн

Тотя очень медленно принимается заново превращать/укутывать Моисея в «кокон», тихо и хрипло напевая при этом, как-будто укачивая его.

Моисей: Кто там? Кто идёт?

Тотя: Ну и хорошо, что никого нет, Моисей. (Мечтательно, томно) Мы, знаешь, что с тобой сейчас делать будем?

Моисей: М-да?

Тотя: Мы сейчас про Машин суп говорить будем…

Моисей: Но у нас же правило – не говорить про это! Нельзя про Машин суп! Это нельзя, нельзя, детишка моя! От этого тоска делается!

Тотя: М-м-м, фасолевый суп, в нём фасоль плавала и такие жирные рыжие кружочки, я их всё ложкой трогала…

Моисей: Я Вас оштрафую! Мы же договаривались про еду не будем, про потoм будем – я так люблю про потoм, Тотя! Про когда это вот всё кончится… пройдёт…

Тотя: Муся, ты что, не понимаешь – какое потoм? Это никогда не кончится!.. Я каждый день считаю, а это всё не кончается… Вчера сто дней было… Думала по радио скажут, но у них одно на уме – победоносные бои и доблесть защитников. Ссут в глаза – божья роса.

Моисей: Тотя, всё проходит – и это пройдёт. Я наляпаю тебе тысячи славных картинок, и быстрых, и страшных, и красивых, и безобразных… Каких хочешь – и тебе все они будут нравиться… Ну и ты будешь смеяться!

Тотя (насмешливо): Что, прямо все-все будут нравиться?

Моисей: Нет, это я глупость сказал… Вот иногда, иногда… ты будешь на них смотреть своими синими ледяными глазами и будешь говорить таким строгим ледяным голосом! У тебя голос будет так глухо позвякивать… Как сосульки у нас в бомбоубежище… «Вот уж это, Моисей, Вы зря, это, тут… напукали!»

Тотя: Ну, всё равно, что «напукали», – я тебя хвалить буду, хвастаться всем буду тобой! Я гордиться тобой буду.

Моисей: Я знаю, как ты хвалишь… Я помню, как ты мне тогда на первом свидании Пикассо хвалила. «Вы понимаете, Моисей, он, блядь, так корпусно берёт!..»

Тотя: А что ж я должна была говорить – у меня для него, голубушки, и слов других нет!..

Замолкают на полуслове. По темноте мимо них продвигается человек с коптилкой в руках. Видно, как в темноте «идёт» огонёк. Тотя и Моисей наблюдают напряжённо.

«Огонёк» (несколько хрипло-визгливо): Ай! Кто тут?

Моисей и Тотя: Кто тут?

Анна Павловна: Антонина Николаевна, ах! Голубушка, что Вы тут? Почему же Вы не в подвале? Я Вас просто не постигаю! (Оглядывает их и комнату.) Вы же здесь замёрзнете! Там, знаете ли, обстановка поуютнее… поживее…

Тотя: Поживее?!. Так там у вас уже тридцать два человека поживее лежат…

Моисей: Тотинька, не надо, не будем сейчас… Не надо об этом – это тебя расстраивает…

Тотя (упрямым, страшным, безжизненным голосом, на грани истерики): И Соня, и Ольга Петровна, и Колюшка-рыжий, и Колюшка-белый, и кикимора Концевич, и Ираклий… Ираклий…

Моисей: Тотя, не мучай себя! Не надо о них!

Тотя (закашливаясь/смеясь в подступающей истерике): Ираклий мне и говорит:

«Тотя, помните как Вы „Синие яблоки“ Сезанна у окна повесили? Я так на Вас сердился!..»

Вот он сказал «сердился» и замолчал… А вот я сказала: «Вы, Ираклий, – индюк! Там же свет: там цвет от окна, от Невы – синий! Вы разве не чувствуете? Да что Вы вообще в цвете можете чувствовать?.. А он мне: «Да что вы понимаете, дурочка, про движение синего цвета. Вот, видите, течёт и течёт… Ну а здесь, не течёт…» Так и сказал – (протяжно) ду-роч-ка…

Анна Павловна: Ну, знаете ли, дорогая моя, так тоже нельзя! Вы сгущаете краски…

Тотя: Я не сгущаю! Течёт и не течёт… А я у него, значит, дурочка была. Знаете, про меня нянька наша говорила: «Там, где у всех мозги, у нашей Тоньки кот накламши…»

Анна Павловна: Ой, ну что Вы, Антонина Николаевна… А вот Адриан Леонидович наш, вот он – молодец, ой, молодец! Он не падает духом, изобрёл усовершенствованный вид буржуйки! Его – подумайте! – вдохновила голландская печь шестнадцатого века – тема его диссертации, между прочим…

Тотя: Мне иногда кажется – мы погружаемся в прошлое, печи уже топим шестнадцатого века, вот Моисей мой – дневничок всё пишет-пишет, ничего не видит уже, слепой крот совсем, безрукий, а всё корябает при лучине. «Дневник пещерного человека» называется… А Вы-то, Выто нынче в какую пещеру направляетесь, Анна Павловна?

Анна Павловна (несколько смущённо, но и с упрямой гордостью): Ну, туда… Я иду к нему…

Тотя и Моисей (с удивлённой насмешливостью): К Рембрандту опять?

Тотя: Но там же пусто, совсем пусто… Там страшно, Анна Павловна! Зачем Вы одна?

Анна Павловна: Как же вам не совестно, голубчик? Это что же, они здесь все эти столетия прожили и их вдруг не станет из-за эвакуации какой-то? Из-за блокады этой проклятой? Я с ними здесь пятьдесят лет провела, каждая морщинка… Каждая морщинка мне понятна! Как будто из-за войны что-то куда-то девается! Да Бог с Вами: всё остаётся… Всё остаётся – только видеть надо уметь и помнить надо уметь! Я вот, знаете, деточки, всем, кто к нам приходит, сейчас всё равно о них рассказываю!

Моисей (несколько оживляясь): О! А к нам кто-то приходит?

Анна Павловна: Ну да! Вот вчера такой любезный юноша с Балтфлота пришёл про электричество узнавать… Достал из кармана, знаете, макароны… Варёные такие, хорошие… И положил, знаете ли, мне в рот… вот так… (Показывает на Тоте, несколько смущаясь, как именно.) А мне, знаете ли, совсем не по себе уже было… Вот как-то не по себе. Я его за это к Данае отвела и всю её ему показала!

Тотя (закуривая): Всю Данаю – щедрому юноше с Балтфлота?.. Oh la-la!

Моисей: Тотя, прекрати! То есть как – её показали? Она же в эвакуации за Уралом! Её ж Орбели в первую очередь отправил!

Анна Павловна: Ну, показала… рассказала! По памяти. Я же её всю всегда помню… Я же их всех помню… Они же здесь. (Показывает на свои глаза и в темноту.)

Моисей: Почему Данаю? Ну почему именно Данаю?

Анна Павловна: Ну, я подумала, молодому человеку понравится – золотая же она вся такая, тёплая… Сейчас вот все холодные стали, а она – тёплая! Хотя, Вы же знаете, есть работы мне и более созвучные по эмоциональной напряжённости… Вот старички его, старушечки его…