Чтение онлайн

–  О, очень просто, что продали! Откуда у этого пана явилась забота об отдыхе солдатам! Устают от службы?! Скажите пожалуйста, какое внимание. А когда французов придется штыками выбивать и потеряем сотни людей - лучше будет?
– кипятится Юрковский.

–  Я съезжу под вечер, непременно съезжу, - решает Керн.

–  Нет, не нужно его тревожить, - раздумывает, несколько остыв, Юрковский.
– Уж если Павел Степанович не выезжает на линию - значит, здоровье его плохо. Я напишу рапорт Остен-Сакену.

Однако и после рапорта Юрковского диспозиция войск остается прежней. А англо-французы начинают страшное бомбардирование, и становится известно, что перед этим они расширили траншеи и дороги. Явно надо ожидать общего штурма укреплений Севастополя.

Жители Севастополя и масса защитников накануне сражения, конечно, не предполагали близости кровопролития. После знойного дня защитники города и гражданское население высыпают на улицы и бульвары. Благоухают белые акации. У памятника Казарскому и на Владимирской площади играют оркестры. В темном небе мирно покоятся над городом звезды и отражаются в заснувших водах севастопольских бухт.

На Камчатском люнете в эту ночь дежурят только 350 полтавцев, да в передовых ложементах сто штуцерников Владимирского и Суздальского полков. Полтавцы помогают морякам переменять подбитые за день лафеты, тащат лес на блиндажи и погреба, носят землю на траверсы, валы и банкеты. В переднем фасе настилают платформу для тяжелой мортиры. Всю ночь деятельно идет работа. Противник мало мешает. Иногда пошлет брандскугель, и, когда пламя вырвет из темноты банкет с копошащимися на нем фигурами, защелкают ружейные пули. Но потухнет брандскугель сам по себе или ловкий матрос накроет его мешком с землей, и опять восстанавливается будничный рабочий шум.

С восходом солнца делается жарко и пыльно. Усталые люди набиваются в блиндажи, под траверсы, или устраиваются в тени орудий и засыпают. Они просыпаются уже под грохот канонады в третьем часу пополудни.

Семипудовые бомбы разметывают землю над блиндажами и фашины, трясется накатник, осыпаются мерлоны и амбразуры. Час за часом чугунный ливень над укреплениями растет. Ночь не останавливает бомбардирования. Лишь увеличивается навесный огонь. Бомбы и ракеты, пролетев далеко за оборонительную линию, падают на Корабельной слободке и в городе. Население устремляется в подземные коридоры Николаевской батареи, осаждает пароходы и гребные суда для переправы на Северную сторону.

Утром 7 июня рассеивается дым, укрывавший горы, батареи, здания и рейд, открываются разрушенные укрепления.

Камчатка - безобразная груда развалин. Насыпь укрепления превратилась в беспорядочное нагромождение земли, из которой торчат доски, дула орудий и обломки туров. И, укрываясь в ямах, матросы продолжают заявлять о своем существовании редкой стрельбой из нескольких вновь поставленных орудий. Положение дел на Киленбалочных редутах и Малаховом кургане не многим лучше.

Получив донесение с Камчатского люнета, что орудия сбиты и засыпаны, что все укрепление разрушено, Юрковский письменно требует от Жабокритского немедленного подведения резервов. У него на Малаховом кургане всего один батальон владимирцев, а для обороны редутов и бастиона нужны, по крайней мере, три полка, Жабокритский не отвечает.

Тогда Юрковский посылает отчаянное письмо на квартиру Нахимова.

У Павла Степановича резкий приступ его старой болезни - ревматизма. Но, опираясь на палку, он немедленно отправляется в штаб Остен-Сакена на Николаевской батарее.

–  Голубчик, зачем вы вышли, на вас лица нет, - встречает его и суетливо усаживает командир корпуса.

–  Не во мне дело-с, Дмитрий Ерофеич. Вся оборона на Корабельной ежечасно может погибнуть.

–  Что же я могу сделать? Они по пятьсот снарядов имеют на пушку, а мы по пятьдесят.

Павел Степанович мрачно и упорно смотрит на Остен-Сакена.

–  Я требую немедленно убрать генерала Жабокритского и заменить Хрулевым. Оборонительная линия оголена от войск.

–  Как это оголена? Что вы, дорогой!

–  Вы, Дмитрий Ерофеич, я знаю-с, не склонны считать особо важной оборону Камчатки и Киленбалочных редутов. Но диспозиция, которую вы подписали, есть акт измены генерала Жабокритского. Измены, вами оплошно не замеченной.

Остен-Сакен растерянно сморкается, бормочет что-то о затишье после десятого мая, о превышении власти Жабокритским.

Павел Степанович поднимается, морщась от боли в ноге.

–  Кто и как виноват, потом разберется главнокомандующий. Вы направите на левый фланг генерала Хрулева, или мне ехать к главнокомандующему?

–  Направлю, если уж вам так хочется, дорогой адмирал.

Но как только Нахимов оставляет Остен-Сакена, генерал снова колеблется выполнить поспешно данное обещание. Избегая ссоры с адмиралом и не желая обидеть Жабокритского, он тратит несколько часов на то, чтобы привести заподозренного генерала к мысли сказаться больным и добровольно уехать на Северную сторону. И Хрулев принимает войска Корабельной стороны в тот момент, когда генерал Пелисье уже приказывает строить войска для штурма.

Офицеры полевых частей, наблюдавшие бомбардирование с Мекензиевых высот, в течение всего дня видели Севастополь в дыму и пламени. Дым то поднимается громадными кольцами, то вырывается зловещими клубами, то медленно взвивается спиралями и сгущается в пепельные тучи. Но вдруг в шестом часу дня у левой половины города он исчезает, вспыхивают маленькие огоньки вокруг Малахова кургана, и пестрые колонны быстро выбираются из скрытых лощин. Французы идут на штурм.

Павел Степанович в это время обходит с контр-адмиралом Панфиловым 3-й бастион.

–  Ну, у вас будто ладно, - облегченно говорит он.
– Так, Александр Иванович? Стрелять есть из чего и англичан подбили. Это хорошо-с, что у них погреб взлетел. Это морально действует на всю линию.

Панфилов сурово улыбается и крутит седеющие усы.

–  Думаю, у соседей моих не хуже. Пожалуйста, отправляйтесь, дорогой Павел Степанович, к себе. Ногу пожалейте, пока служит.

–  Ничего-с, я верхом, на лошади покойно.

Он попадает на Малахов курган в самый свирепый час бомбардировки. В грохоте пальбы и разрывов беспокойно смотрит с банкета на Камчатку. Где длинные фасы, изрезанные глубокими черными амбразурами? Где высокие циклопические траверсы? Точно громадными заступами перекопана вся Кривая Пятка и вздрагивает от боли в синем дыме.

–  Прибыл Хрулев?

–  Говорят, видели его на площади с владимирцами. Второй батальон их к нам пришел.

–  Отлично-с. Я туда поеду.
– Адмирал указывает рукой на Камчатку, трогает лошадь, потом в раздумье дергает поводами и говорит адъютантам: Вы, господа, здесь оставайтесь. Я скоро вернусь.

Гнедой маштачок выбирается через Рогатку на куртину между Малаховым и 2-м бастионом. Лоснящийся круп исчезает в лощине, застланной дымом.

Лошадь адмирала привыкла за месяцы осады к выстрелам и ядрам. Но сегодня адский непрерывный шум бомбардирования пугает ее. Она часто трясет ушами, упирается и дрожит всем телом. Нахимов вынужден несколько раз ударить ее плеткой, чтобы заставить перескочить через дымящуюся воронку. Он сходит с лошади в выемке каменоломни и, прихрамывая, пробирается по засыпанной траншее к правому фасу люнета.