Чтение онлайн

Сухая и простая аксиома - корабль идет под парусами, стреляет из пушек. Но убрать или распустить паруса - особенно при свежем ветре - тяжкая работа. Пушки тоже требуют умелых матросских рук. А что ж эти руки? О, такие же мужицкие руки, какие в дворянских имениях засевают поля и снимают урожай, кормят и выхаживают барскую скотину, рубят и вывозят барский лес! Павел Нахимов раньше не задумывался, что эти руки принадлежат людям, которые думают, любят и ненавидят, радуются и огорчаются. Правда, в кружке Бестужевых возмущались рабством и торговлею людьми. И Павел не противоречил - действительно ужасно видеть рабом художника, услышать, что куплей-продажей разлучили членов семьи, мать с детьми. Но ведь не в таком положении крепостные Нахимовых. Они, верно, работают на господ, но без заботливого помещика как бы им было плохо в неурожайный год, и кто бы опекал ослабевшие семьи, вдов и сирот на деревне, если бы не помещик с помещицей? А Нахимовыми пруд прудить, вся Россия... Книжным и отвлеченным казался Павлу вместе со старшими братьями крестьянский вопрос, как его поднимали и обсуждали Бестужевы, не знавшие деревни.

Но тут, на "Крейсере", вопрос о мужике-матросе возник с новой стороны. Матрос был не только подчиненным. Иной матрос был носителем знаний и опыта; его шрамы и седины напоминали о славе сражений.

Теперь мичман Нахимов невольно прислушивается и приглядывается к матросам. Оказывается, что квартирмейстеры не самые достойные из матросов. Например, матросы первой статьи Яков Сатин и Андрей Станкевич много умнее и опытнее квартирмейстеров Карпова, Пузыря и Ершова. А матросы, которые охотно слушаются квартирмейстеров Федяева и Каблукова, о других говорят с сердцем и злобой. Между тем Федяев и Каблуков требовательны, точны в соблюдении дисциплины.

Матросы презирают вороватого Тимофея Иванова, матросы замечают смешное и подлое в офицерах. Они уже назвали Завалишина "Завралишиным", злобятся на грубость и сварливость лейтенанта Кадьяна...

Мысль молодого офицера все это отмечает. Он хочет служить так, чтобы матросы любили и уважали его офицерскую требовательность. Он будет отныне учиться не только из книг, но и у людей, независимо от их чина и звания...

В кают-компании закончена окраска. Блестят лаком диваны по стенам и круглый стол, сквозь который проходит обшитое кожей основание бизань-мачты. Павел рассеянно мешает ложечкой остывший чай и пробегает - для практики в английском - страницы биографии Нельсона. "Офицер должен соединять практические знания матроса с благородными привычками джентльмена!.."

–  Что такое джентльменство?
– спрашивает Павел вслух и поднимает глаза. В каюте их только двое. Он и лейтенант Вишневский.

–  Вы задумались о Нельсоне, Павел Степанович? Посмотрите на нашего командира.

–  Михаил Петрович, по-вашему, способен на все то же, что и Нельсон?

–  Флотоводца, конечно, проверяет бой. Но как моряк - Лазарев учился/чему можно было, у англичан. Впрочем, и Ушаков с Сенявиным учили все хорошее принимать. Наш капитан - славный моряк! Но, может быть, чрезмерно суровый начальник.

Лейтенант берет у Павла стакан, наливает горячего чая и продолжает:

–  С ромом?.. Вы часто беседуете с матросами. Смотрите, избегайте столкновения со старшим лейтенантом Кадьяном.

–  Разве матросы - арестанты?
– недовольно и смущенно тянет Павел.

–  Для Кадьяна, пожалуй. Всех нас Михаил Петрович подбирал по рекомендации корпуса и плававших командиров, а Кадьян ему навязан. Это морской аракчеевец.

Павла удивляет резкая откровенность Вишневского, и он пытливо смотрит на офицера.

А Вишневский улыбается и шепчет:

–  Мне вас Бестужев называл. Думаю, мы в единомыслии...

В дверь каюты бочком протискивается грузный Кадьян, и лейтенант поспешно заканчивает:

–  Относительно джентльменства свирепого лорда Нельсона, недруга нашего Ушакова...

Павлу Нахимову, Завалишину, Бутеневу да и большей части экипажа "Крейсера" неизвестен мир, в который они входят через Каттегат. Северное море встречает русских моряков сырыми туманами. В намокших, отяжелевших снастях яростно воет противный ветер. Волны достигают шкафутов, расплескиваются по палубам, пробираются к люкам. Лазарев расчетливо лавирует контргалсами, выигрывает мили с помощью косых парусов. По ночам вахтенные ищут кормовой фонарь "Ладоги" и, когда он пропадает, жгут фальшфейеры.

Уже позади Гельголанд. На зюйд-осте растаяли низкие берега Голландии. Корабли идут в илистых, будто закрашенных молоком водах Догтербанки и часто стреляют из пушек, чтобы не раздавить рыбачьих лодок и не столкнуться с пакетботами. Перед Дильским рейдом впервые хорошая видимость. Дымят будущие хозяева морей - пароходы. Дрейфует английская военная эскадра, и русские корабли, идя на ветре британского адмирала, салютуют тринадцатью выстрелами. Потом "Крейсер" и "Ладогу" на верпах втягивают в Портсмутскую гавань. Плавание в чужие края останавливается на два месяца, чтобы снова начаться шквалами и штормами.

Лондон очень большой город, и на Темзе заметны морские приливы. Но мичман Нахимов далек от ребяческого гардемаринского любопытства. Он посещает с Вишневским и Дмитрием Завалишиным Вестминстерское аббатство, Британский музей, театры и парки. Но главный его интерес к той Англии, которую можно видеть за делом в Портсмуте. После десяти дней жизни в Лондоне он без сожалений снова отдается службе на корабле. Он замечает, что англичане строят свои корабли втрое быстрее и у них работают 150 человек там, где в Соломбальском адмиралтействе нужны пятьсот. Он замечает повсюду, что рукам деятельно помогают паровые машины, что плотников и слесарей, которые приходят на "Крейсер", никто не понукает. Они очень точны и очень старательны, но в то же время работают без любви к вещам. Просто хотят и могут заработать.

–  Знаешь, у них нет нашего запоя, - неловко выражает Нахимов свою мысль Бутеневу.

–  Еще как, брат, пьют. Ого!

–  Я о работе. Очень трезвый, равнодушный народ. Нашему мастеровому их заработки...

–  Экой вздор, Паша. Адама Смита читаешь? Крепостному мужику зачем много денег? Хлеб и капуста почти даровые. На сало, на водку... Даже овчины и полотна свои.
– Бутенев уходит довольный своими политико-экономическими рассуждениями.

С Вишневским Павел осматривает английские корабли. На них все очень прочно, ладно, удобно, но однообразно. Никакой домовитости, никакого различия, говорящего о заботе офицеров и матросов.

–  Как вам понравилось?
– спрашивает Вишневский.

–  Служат-с, - говорит Павел. Он все чаще усваивает манеру цедить сквозь зубы, точно ему трудно выговорить слово.

–  Прочный народ, - размышляет вслух Вишневский.
– С их свободами мы бы больше сделали. Как, Павел Степанович?

Павел вертит пуговицу. Большой нос с горбинкой придает его лицу выражение грусти.

–  Мы? Не знаю. Мы же господа, а народ у нас особая статья, народ у нас в дикости.

"Трудный юноша! Не то глуп, не то хитрит", - думает Вишневский и отступается от молчаливого мичмана.

Отряд Лазарева уходит из Англии в конце ноября. В середине декабря уже остается позади остров Тенериф, и попутный пассат гонит корабли на юг. Кончилась трудная работа в снастях. Команда не должна укрываться от дождя и холодных ветров в спертом воздухе нижних помещений. После уборки и примерных артиллерийских учений под тентом играют флейтисты, люди пляшут и поют песни. А океан качается гладкой, густой яхонтовой массой. А солнце всходит в золотых туманах и торжественно опускается в сверкающую воду.