Чтение онлайн

"Так, так. Здесь Николай Александрович сказал о славе России: "Так было..." А что же, Николай Бестужев, на нашу долю-с? Неужели бесславие?"

Он проходит в музей, сбрасывает шинель на руки швейцару, поднимается по холодной лестнице вверх, мимо моделей старинных галер с мифологическими фигурами на носах, мимо трофейных шведских и турецких пушек.

–  Господин директор не принимает.

–  Скажи: Нахимов. Впрочем, я сам пройду.

Он отстраняет писаря и входит в кабинет Бестужева. Только Бестужева теперь нет - стынет в равелине, и, может быть, его ждет смерть через повешение.

–  Вот нежданный гость! По вызову?

Дмитрий Иринархович идет навстречу. На лисьей мордочке на лбу и под глазами морщинки, в лице бледность и голос тусклый.

–  А меня вот запрягли в науку, в морскую историю.

–  Да, за этим столом не тебя должно было встретить.

Завалишин смущается:

–  Бедный Николай Александрович. Его зима подвела. Неплохо укрылся на Толбухинском маяке и при навигации успел бы уйти. А тут жандармы налетели и узнали: матросы не имеют холеных рук с драгоценными перстнями.

–  И ты на его месте?
– грубо говорит Нахимов.
– Карьер продолжается.

Он делает жест, которым изображают жокея, берущего на тренированном жеребце препятствие. Они видели вместе таких жокеев на лондонском ипподроме.

Завалишин прикусывает губу, зло щурится.

–  Николай Павлович, всемилостивый государь, после допроса возвратил мне шпагу и поручил должность. По-твоему, из ложного преувеличения чувства личной дружбы и высокопочитания несчастного Бестужева я должен был отказаться от дела?

–  Я не прокурор, Дмитрий.
– Со вздохом Нахимов садится на подоконник. Просто обидно, что флот потерял таких офицеров... Бестужев, Торсон, Вишневский, Арбузов...
– Он поднимает на Дмитрия грустно улыбающееся лицо: Ты и в корпусе всегда избегал розог.

Голландские бронзовые куранты со шкипером в зюйдвестке отбивают часы. Шкипер трижды кивает головой. Он действует на обоих умиротворенно.

–  Я рад, - говорит Завалишин, - что не открылся тебе, что ты совсем остался в стороне.

–  Значит, ты был с ними?.. И думаешь - уже не откроется?

В этот момент Завалишин с ужасом вспоминает сгоряча сказанное не одному Рылееву: "Уничтожать надо с головы - убить императора и всю фамилию". Черт знает как это вышло, что он стал выразителем крайней революционности. Он опять тускло говорит:

–  Кто знает... Мы довольно жалкие заговорщики. Все друг на дружку показывают.
– Он спохватывается: - Но не здесь об этом толковать. Остановишься у меня? Я живу у графа Остермана, это обеспечивает солидность репутации, - он жалко усмехается.

Павел берет со стола медную пушечку, катает ее по подоконнику и молчит.

"Жалкий Дмитрий. В последний раз с ним. А те флоту были нужны".

–  Во всяком случае, над тобою не висит подлый страх, - прорывается жалобой Завалишин.
– Какую уже ночь совсем не сплю.

Павел будто не слышит, тихо говорит:

–  Надежды были, что руководителями флота нашего станут образованные патриоты. А теперь... Медная пушечка падает на пол.

–  Разбились надежды?

–  И разбились и живут. Туманно! Вот пойду в плавание, разберусь.

Но до плавания еще далеко. В Адмиралтействе какие-то новые люди, и они всего больше озабочены до-комплектованием офицеров в Гвардейский экипаж, где минувшие события сделали в списках изрядные плеши. Младший братьев Нахимовых, Сергей, только что произведенный в лейтенанта не в очередь (а какие у него заслуги для этого?), горячится и злится на нескладного упрямца. Разве можно раздумывать в таком случае? Разве часто подвертывается такое счастье?

Нахимов 1-й слушает и не слышит Нахимова 3-го. Можно ли жадному до легкого успеха Сереге объяснить, что гвардейские и истинные моряки идут разными дорогами в жизни. Кто в стенах корпуса и на кораблях, приписанных к Кронштадту и Севастополю, не знает, что в свое время Ушаков отказался командовать царской яхтой, предпочел тяжелую стройку в Херсоне, даже борьбу с чумою. И кто не брал в пример поведение Сенявина, столь же славного флотоводца и потомка флотоводцев, который пренебрег блестящей жизнью гвардейца для трудов и боев в море!

Еще из отпуска Павел Степанович писал Михаилу Рейнеке. С другом можно было беседовать откровенно, насколько, разумеется, в опасное время решались доверять мысли бумаге, которую может читать осведомитель Третьего отделения канцелярии его величества.

"Да, я кандидат Гвардейского экипажа. Но ты всегда знал мои мысли и потому можешь судить, как это мне неприятно... Употребляю все средства, чтобы перевестись в Архангельск или куда-нибудь, только не в Гвардейский экипаж".

Когда Нахимов так решительно объявлял о готовности драться за свою судьбу, он торчал в Белом, застигнутый непогодой. Сидел перед окошком, дышал на стекло в прихотливых зимних узорах. За окном было так бело, будто сугробами вокруг деревьев и на крышах, дымившимися сейчас в вихрях поземки, Белый хотел оправдать свое название. Павел Степанович глядел тогда в прогретый овал и думал, что Михаил очень счастлив. Со свойственной ему размеренностью, вероятно, готовит для нового плавания инструменты и лекарства, книги, карты и одежды, и вот по такому пути отправится в Архангельск. Он думал, что хорошо бы стать хоть помощником Михаила в деле заполярных описей. Составлять указания мореплавателям в суровых водах, какие на многие тысячи верст простерлись на севере родины, - вот задача, которой хватит на всю жизнь.

Тогда еще у него была надежда, что Лазарев, его кругосветный руководитель, засвидетельствует морские способности и знания лейтенанта Нахимова для гидрографии. Но он не решился писать Михаилу Петровичу, осведомленный о болезни капитана. Потому же в письме не просил Рейнеке сказать Лазареву о своих желаниях.

И вот теперь в Петербурге, с опозданием на многие недели, однако надо было начинать хлопоты непременно с Михаила Петровича. А вдруг поздно? А вдруг Лазарев после ареста Вишневского, и особенно в связи с арестом Завалишина (так и не успевшего переменить галс), не захочет хлопотать о лейтенанте из той же "крейсеровской" молодежи...

На. несчастье, конечно, Рейнеке уже укатил в Архангельск с казенным обозом. Добиваться встречи с Лазаревым надо было самостоятельно. И скорее. Лед подтаивал и чернел, впитывая раструшенную солому и конский рыжий навоз, когда Павел Степанович ехал в начале апрели из Кронштадта на важное для него свидание и в вешней свежей чистоте неба над Невою искал себе поддержку против невеселых ожиданий.

И вдруг все оказалось удивительно хорошо. Его служба была уже решена, и именно капитаном первого ранга Лазаревым, выдвигавшимся на один из важнейших постов во флоте...

Еще не закончено было следствие о выступлениях против монархии в Первой армии и на Сенатской площади, еще со всех концов России доставляли в Петербург оговоренных и скрывшихся членов тайных союзов, еще неистовствовал за дверьми следственного комитета император, помазанный на царство кровью расстрелянных солдат и матросов, но уже другие события занимают общество столицы.

В Петербург приезжает чрезвычайный посол Великобритании, герцог Веллингтон, и с ним ведутся переговоры о совместном выступлении против Турции. Оживленно обсуждается откровенное заявление победителя под Ватерлоо, что "вопрос о турецком наследстве было бы легко решить, если бы в Турции было два Константинополя", и твердый, будто, ответ государя, что он не сделает шага к отступлению там, где дело идет о чести его короны.