Чтение онлайн

– О! Жаловаться не стану. Дышать-то труднее, но с годами редко бывает, чтобы дышалось легче. С этим приходится мириться. Так-то оно лучше, не правда ли?

Тут он рассмеялся, после чего разразился таким кашлем, что на помощь ему пришла дочь, которая стояла тут же рядом и забавляла своего младенца, усадив его на прилавок.

– Боже ты мой!
– продолжал мистер Омер.
– Помню, помню! Хоронили двоих! А поверите ли, во время той самой поездки я назначил день свадьбы Минни. "Назначьте день, сэр", - говорит Джорем. "Да, да, отец", - говорит Минни. А теперь он вошел в дело. И поглядите-ка - малыш!

Минни засмеялась и пригладила на висках свои волосы, перехваченные лентой, а ее отец вложил палец в ручонку малыша, который копошился на прилавке.

– Вот-вот, двоих хоронили...
– Вспоминая прошлое, мистер Омер качал головой.
– Правильно, двоих! И теперь вот Джорем готовит серый гробик на серебряных гвоздях. А размер - дюйма на два длинней, чем для него.
– Мистер Омер разумел малыша, перебиравшего ножками на прилавке.
– Не хотите ли чего-нибудь выпить?

Я поблагодарил, но отказался.

– Погодите...
– продолжал мистер Омер.
– Жена возчика Баркиса... та, которая приходится сестрой рыбаку Пегготи... кажется, она имела какое-то отношение к вашему семейству? Она у вас не служила, а?

Мой - утвердительный ответ доставил ему большое удовольствие.

– Вот уж с памятью дело у меня пошло на лад, может быть и дышать будет легче, - сказал мистер Омер.
– Так вот, сэр, у нас работает ученицей молоденькая ее родственница. И я вам скажу: вкус у нее насчет нарядов такой, что никакая герцогиня с ней не сравнится.

– Малютка Эмли?
– вырвалось у меня невольно.

– Да, ее зовут Эмли, - сказал мистер Омер.
– И она в самом деле маленькая. Но, поверите ли, личико у нее такое, что половина женщин в городе злится на нее!

– Вздор, отец!
– воскликнула Минни.

– А разве я про тебя говорю?
– Тут мистер Омер подмигнул мне.
– Я говорю только, что половина женщин в Ярмуте, - да что там в Ярмуте! на пять миль в округе!
– злится на эту девушку!

– Значит, отец, она должна помнить, кто она такая, и не давать им повода для разговоров. Тогда они не смогут ничего сказать, - возразила Минни.

– Тогда они не смогут ничего сказать!
– повторил мистер Омер.
– Не смогут сказать! Хорошо же ты знаешь жизнь, моя дорогая. Чего только на свете не скажет и не сделает женщина, особенно если речь идет о красоте другой женщины!

Когда мистер Омер отпустил такую колкую любезность, я решил, что ему пришел конец. Он так закашлялся и все его попытки отдышаться казались столь безнадежными, что я уже приготовился увидеть, как его голова опустится за прилавок, а ноги в коротких черных штанах, с порыжевшими бантиками у колен, дрыгаясь, поднимутся вверх в последних конвульсиях. Однако в конце концов он пришел в себя, но еле переводил дух и так ослабел, что опустился на табуретку перед конторкой.

– Видите ли, - снова начал он, вытирая голову и судорожно глотая воздух, - она не очень-то любит с кем-нибудь водиться, нет у нее ни знакомых, ни приятельниц, а о возлюбленных и речи не может быть. Ну, и пошла худая молва, будто Эмли только и мечтает стать леди. Я же думаю так: об этом стали толковать главным образом потому, что в школе случалось ей говорить, что, мол, будь она леди, она сделала бы для своего дяди то-то и то-то понимаете?
– и купила бы ему и такие и сякие пещи.

– Поверьте, мистер Омер, то же самое она говорила и мне, когда мы были еще детьми!
– подхватил я. Мистер Омер кивнул головой и потер подбородок.

– То-то и оно... Да к тому же у нее почти ничего нет, а одеваться она умеет лучше, чем те, у кого уйма денег, а это кому может нравиться? А вдобавок она, как говорят, немного капризна, скажу даже больше - я тоже думаю, что она капризна, сама не знает, чего хочет... немного, знаете ли, избалована... не может сразу взять себя в руки... Вот и все, что о ней говорят... Правда, Минни?

– Правда, отец... Кажется, это все.

– Она поступила на место - компаньонкой к какой-то леди, - продолжал мистер Омер, - а у той характер был тяжелый, они не поладили, и она ушла. В конце концов она попала к нам в ученицы на три года. Вот уже скоро два года, как она у нас, и другой такой девушки не сыскать. Она одна стоит шестерых. Минни, стоит она шестерых?

– Стоит, отец. Никто не может сказать, что я на нес наговариваю.

– Правильно. Итак, юный джентльмен, - закончил мистер Омер, снова потерев подбородок, - на этом я закончу, а не то вам покажется, что, мол, человек с одышкой, а болтает без передышки.

Говоря об Эмли, они понижали голос, и я не сомневался, что она находится где-то поблизости. На мой вопрос, так ли это, мистер Омер утвердительно кивнул и посмотрел на дверь соседней комнаты. Я поспешно спросил, можно ли туда заглянуть; получив разрешение, я подошел к стеклянной двери и увидел ее - она сидела за работой. Я увидел ее - и она была прелестна, малютка с ясными голубыми глазами; когда-то эти глаза заглянули в мое детское сердце, а теперь, улыбаясь, она смотрела на игравшего рядом с ней второго малыша Минни. Да, в ее открытом лице было своеволие, которое заставляло верить тому, что я услышал о ней, таилось в нем и капризное упрямство былых времен, но ничто в этом прекрасном лице не предвещало ей, я уверен, - иного будущего, кроме счастливой, добропорядочной жизни.

Стук доносился со двора, стук, который, казалось, никогда не прекращался... Увы! Этот стук никогда не прекращается... Тихий непрестанный стук...

– Что же вы не входите, сэр? Входите и поговорите с ней, сэр. Будьте как дома, - сказал мистер Омер.

Застенчивость помешала мне войти - я боялся смутить ее, да и сам боялся смутиться. Я ограничился тем, что л знал, в котором часу она уходит по вечерам, чтобы приноровить к этому часу наш визит. Затем я покинул мистера Омера, его хорошенькую дочку и малышей и отправился к моей милой старой Пегготп.

Она была дома; в кухоньке с кафельным полом она готовила обед! Как только я постучался, она открыла дверь и спросила, кого мне угодно. Улыбаясь, я глядел на нее, но она не ответила мне улыбкой. Я писал ей постоянно, но вот уже семь лет, как мы не виделись.

– Дома мистер Баркис, сударыня?
– спросил я, стараясь говорить басом.

– Он дома, сэр, но лежит в постели, у него ревматизм, - отвечала Пегготи.

– Он ездит теперь в Бландерстон?
– спросил я.

– Когда здоров, ездит, - ответила она.

– А вы, миссис Баркис, ездите туда? Она пристально на меня посмотрела, и я заметил, как дрогнули у нее руки.

– Видите ли, я хотел бы узнать об одном тамошнем доме... Его называют... как... его... Грачевник.

Она отступила на шаг и нерешительно, в испуге сделала такой жест, будто собиралась меня оттолкнуть.

– Пегготи!
– воскликнул я. Она закричала:

– Мой родной!

И тут мы оба разрыдались и бросились друг к другу в объятия.

Чего только она не вытворяла! Как смеялась, как плакала надо мной! С какой гордостью и радостью глядела на меня и как грустила, что я, который мог бы быть ее гордостью и радостью, так давно не был в ее объятиях! У меня не хватает духу все это описать... Нет, я не боялся казаться ребенком, отвечая ей на ее чувства. Ни разу в жизни я так безудержно не смеялся и не плакал - даже у нее на груди - как в то утро.