Чтение онлайн

Если мистер Копперфилд, достигнув славы, еще помнит столь скромную и малозаметную особу, как я, не возьмет ли на себя мистер Т. труд передать ему мое неизменное уважение и такую же просьбу? Во всяком случае, мистер Т. соблаговолит хранить мое сообщение в строжайшей тайне и ни под каким видом не делать даже самых отдаленных намеков на него в присутствии мистера Микобера. Если бы мистер Т. пожелал когда-нибудь мне ответить (хотя я чувствую, что это совершенно невероятно), письмо, адресованное в Кентербери, почтамт, до востребования, на имя М. Э. повлечет за собой меньше печальных последствий, чем адресованное непосредственно той, кто подписывает это письмо в страшном отчаянии, как мистера Томаса Трэдлса

почтительный друг и челобитчица

Эмма Микобер".

– Что вы думаете об этом письме?
– взглянув на меня, спросил Трэдлс, когда я перечитал письмо дважды.

– А что вы думаете об этом?
– спросил я, ибо, нахмурившись, он все еще читал послание мистера Микобера.

– Мне кажется, Копперфилд, оба эти письма заключают в себе нечто более важное, чем обычные письма мистера и миссис Микобер, но что именно - не понимаю. Они писали искренне и не сговариваясь между собой, я в этом не сомневаюсь. Бедная женщина!
– Это относилось к письму миссис Микобер; стоя рядом, мы сравнивали оба письма.
– Во всяком случае, мы должны пожалеть ее и ответить - написать, что не преминем повидаться с мистером Микобером.

Я выразил согласие тем более охотно, что теперь упрекнул себя в недостаточно внимательном отношении к ее первому письму. В свое время, как уже упоминалось, я размышлял о нем немало, но я был слишком занят собственными делами, да к тому же достаточно хорошо знал все семейство и, не имея больше никаких известий, мало-помалу кончил тем, что перестал об этом думать. О Микоберах я размышлял частенько, но главным образом о том, какие "денежные займы" они сделали в Кентербери, а также вспоминал, что, поступив клерком к Урии Хипу, мистер Микобер чувствовал себя не в своей тарелке при встречах со мной.

Итак, я написал от имени нас двоих успокоительное письмо миссис Микобер, и мы оба его подписали. По дороге в город, на почту, мы вели долгую беседу с Трэдлсом и строили многочисленные предположения, упоминать о которых не стану. Днем мы посовещались с бабушкой, но пришли только к выводу, что не должны опаздывать на назначенное мистером Микобером свидание.

Хотя мы пришли в условленное место за четверть часа до назначенного времени, мистер Микобер был уже там. Скрестив на груди руки, он стоял, прислонившись к стене, и глядел на венчавшие ее острые зубцы так мечтательно, словно это были переплетающиеся ветви деревьев, осенявших его в юности.

Мы подошли к нему; вид у него был немного более смущенный и немного менее элегантный, чем в былые времена. Для поездки он распростился со своим черным костюмом законника, на нем были старый его сюртук и плотно облегающие панталоны, но от непринужденности, с какою он носил их прежде, остались лишь следы. Правда, разговаривая с нами, он мало-помалу вновь обретал былую элегантность, но даже его монокль болтался как будто не столь изящно, как раньше, а воротник сорочки хотя и был по-прежнему грандиозных размеров, но как-то обвис.

– Джентльмены! Вы - друзья в несчастье, настоящие друзья!
– воскликнул мистер Микобер после обмена приветствиями.
– Прежде всего позвольте осведомиться о физическом благополучии миссис Копперфилд in esse {В настоящем (лат.)} и миссис Трэдлс in posse {В будущем (лат.).}, полагая, так сказать, что мистер Трэдлс еще не сочетался - на радость и на горе * - с предметом своей любви!

Мы оценили его учтивость и ответили подобающим образом. Затем он обратил наше внимание на тюремную стену и начал так: "Уверяю вас, джентльмены..." - но тут я запротестовал против такого церемонного обращения и попросил его говорить с нами так, как прежде.

– Ваша сердечность меня подавляет, дорогой Копперфилд!
– сказал он и пожал мне руку.
– Ваше обращение с тем, кто является лишь обломком Храма, называемого Человеком, - позвольте мне так назвать самого себя, свидетельствует о сердце, которое делает честь нашей природе. Я хотел сказать, что вот сейчас обозревал мирный уголок, где протекли счастливейшие часы моей жизни...

– Я уверен, это было благодаря миссис Микобер, - сказал я.
– Надеюсь, она в добром здравии?

– Благодарю!
– ответил мистер Микобер, но лицо его слегка омрачилось. Она чувствует себя не очень хорошо. Вот тюрьма!
– Мистер Микобер горестно поник головой.
– То место, где впервые на протяжении многих лет невыносимое бремя денежных затруднений не оповещало о себе изо дня в день несносными, не дающими прохода голосами! То место, где не было дверного молотка, стук коего предупреждал бы о появлении кредитора. То место, где вам не угрожало привлечение к суду, а те, кто вас засадил, не шли дальше ворот! Джентльмены!
– продолжал мистер Микобер.
– Когда тени этой железной решетки, увенчивающей кирпичные стены, падали на песок плаца, я видел, как мои дети пробираются в этом сложном лабиринте, избегая наступать на затененные места. Мне знаком каждый камень этой тюрьмы. Простите великодушно, если я не могу скрыть своей слабости!

– С той поры, мистер Микобер, у нас у всех произошли в жизни перемены.
– заметил я.

– Мистер Копперфилд, - с горечью сказал мистер Микобер, - когда я находился в этом убежище, я мог смотреть своему ближнему прямо в лицо, и если он меня оскорбит, - пробить ему голову. Но больше я не нахожусь с моими ближними на равной ноге!

Понурив голову, мистер Микобер повернулся спиною к тюрьме; опираясь с одного бока на предложенную мной руку, а с другого - на руку Трэдлса, он зашагал вместе с нами.

– На пути к могиле есть вехи, - продолжал мистер Микобер, умильно взирая назад через плечо, - подле коих человек пожелал бы задержаться до конца дней своих, если бы у него не было нечестивых стремлений. Такова и эта тюрьма в моей переменчивой карьере.

– У вас плохое расположение духа, мистер Микобер, - сказал Трэдлс.

– Совершенно верно, сэр, - согласился мистер Микобер.

– Надеюсь, не потому, что вам не нравится юриспруденция?
– продолжал Трэдлс.
– Вы ведь знаете, я юрист. Мистер Микобер ничего не ответил.

– Как поживает, мистер Микобер, наш друг Хип?
– спросил я после паузы.

– Мой дорогой Копперфилд!
– побледнев, возбужденно воскликнул мистер Микобер.
– Если вы считаете моего хозяина вашим другом, я могу только сожалеть об этом, если же вы считаете его моим другом, я позволю себе сардонически улыбнуться! Но кем бы вы ни считали моего хозяина, прошу не принять за обиду, если я отвечу только одно: здоров он или болен, он похож на лису, чтобы не сказать на дьявола... И прошу покорно разрешить мне как частному лицу не распространяться на эту тему, которая приводит меня как представителя моей профессии в состояние бешенства!

Я выразил сожаление, что, по неведению, коснулся темы, столь сильно его взволновавшей.

– А могу ли я узнать, не повторяя той же ошибки, как поживают мои старые друзья - мистер и мисс Уикфилд?

– Мисс Уикфилд всегда была и остается образцом совершенства, - ответил мистер Микобер, и лицо его зарумянилось.
– Она, мой дорогой Копперфилд, единственная сияющая звезда на небосводе моего несчастного бытия. Эту молодую леди я почитаю, я удивляюсь ее характеру, я преклоняюсь перед ней. Какая сердечность, какая правдивость и доброта! Прошу вас, завернем куда-нибудь. Право же, я в таком расстройстве, что не могу собой владеть!