Чтение онлайн

Он отодвинул все свои снадобья и посуду, поднялся со стула, вытащил носовой платок и разразился слезами.

– Мой дорогой Копперфилд, - выглядывая из-за платка, сказал мистер Микобер, - из всех занятий это такое занятие, которое требует душевного спокойствия и самоуважения. Я не могу продолжать. Это несомненно.

– В чем дело, мистер Микобер?
– спросил я.
– Говорите, пожалуйста. Вы среди друзей.

– Среди друзей!
– повторил мистер Микобер, и все, что он дотоле сдерживал, наконец прорвалось.
– О господи! Да ведь именно потому, что я среди друзей, вы видите меня в таком состоянии. В чем дело, джентльмены? В чем дело? Подлость - вот в чем дело! Низость - вот в чем дело! Обман, мошенничество, заговор - вот в чем дело! И называется вся эта гнусность Хип!

Бабушка всплеснула руками, а мы оцепенели, как пораженные громом.

– Конец борьбе!
– воскликнул мистер Микобер, яростно размахивая носовым платком и то и дело вытягивая вперед обе руки, а потом раздвигая их так, словно он плыл среди нечеловеческих трудностей.
– Больше я не могу вести такую жизнь! Я - человек погибший, у меня нет ничего, что могло бы примирить меня с жизнью. На мне лежало табу, пока я был на этой проклятой службе у негодяя. Верните мне мою жену, верните мне мое семейство, сделайте снова Микобера из этого несчастного, который стоит перед вами в моих башмаках, а потом предложите мне глотать шпагу - и я проглочу ее! Еще с каким аппетитом!

Никогда я не видел человека в таком возбуждении. Я пытался его успокоить, чтобы добиться чего-нибудь более вразумительного. Но он распалялся все больше и больше и ничего не хотел слушать.

– Я не пожму никому руки, - восклицал мистер Микобер, задыхаясь, сопя и захлебываясь слезами так, словно тонул в холодной воде, - не пожму руки... пока... не раздавлю эту отвратительную гадину... Хипа! Я не приклоню нигде головы, пока не... обрушу... Везувий... на... этого подлеца... Хипа! Пусть... под этим кровом... напитки... в особенности пунш... удушат меня, если я... раньше... не придушу его так, что... у него глаза на лоб полезут... у этого невиданного плута и лжеца... Хипа! Я... я... ни с кем не буду знаться... ничего не буду говорить... нигде не буду жить... пока... не раздроблю на... мельчайшие частицы... этого невероятного, этого... сверхъестественного лицемера, этого клятвопреступника... Хипа!

Я боялся, что мистер Микобер умрет тут же, на месте. Страшно было видеть, как он продирался сквозь эти нечленораздельные фразы, и когда приближался к имени Хипа, с трудом проложив к нему путь, бросался вперед, выкрикивая его с силой, поистине удивительной. А когда он, весь в поту, рухнул на стул и посмотрел на нас, он был в совершенном изнеможении - на лице появлялись краски, которым было здесь совсем не место, судороги сжимали горло, а на лбу вздувались жилы. Я было хотел помочь ему, но он отмахнулся и ничего не пожелал слушать.

– Нет, Копперфилд!.. кхх... Не прикасаться... кхх... пока мисс Уикфилд... кхх... возмещено зло... кхх... причинил гнусный негодяй... Хип! (Я глубоко уверен, что он не мог бы произнести и трех слов, если бы это словечко в конце фразы не вливало в него удивительную энергию.) Нерушимая тайна... кхх... от всего света... кхх... без исключений... через неделю в этот же день... кхх... в часы Завтрака... кхх... все присутствовать... также бабушка... кхх.,. добрейший джентльмен тоже... всем быть в гостинице в Кентербери... кхх... там... миссис Микобер и я... пели "Остролист"... * кхх... выведу на чистую воду неслыханного мошенника... Кипа!.. Больше не могу... говорить... кхх... ничего слушать... немедленно ухожу... не могу... кхх... выносить общество... по следам проклятого, отпетого преступника Хипа!

Повторив в последний раз это магическое слово, которое поддерживало его до конца, мистер Микобер исчерпал свои последние силы и выбежал из дому, а мы, потрясенные, обнадеженные и озадаченные, остались в таком состоянии, что оно мало чем отличалось от его собственного. Но и теперь его страсть к писанью писем была слишком сильна, чтобы он мог с ней справиться. Мы все еще были потрясены и озадачены, когда мне принесли следующее идиллическое послание, которое он написал в ближайшей таверне:

"Весьма секретно и доверительно.

Мой дорогой сэр,

Позволю себе просить вас передать вашей бабушке мои извинения за то крайнее возбуждение, в коем я находился. Извержение дымившегося вулкана последовало после внутренней борьбы, которую легче понять, чем описать.

Надеюсь, я вполне вразумительно пригласил вас встретиться со мной ровно через неделю, утром, в Кентерберийском доме увеселений, где миссис Микобер и я имели однажды честь объединить наши голоса с вашим в пении прославленной песни бессмертного акцизвика, вскормленного на том берегу Твида *.

Исполнив свой долг и совершив акт искупления, что только и позволит мне смотреть в глаза моих ближних, я исчезну. Я хотел бы лишь, чтобы меня поместили в тот приют всеобщего отдохновения, где,

Каждый навек затворяся в свою одинокую келью,

Спят непробудно смиренные предки села *,

под бесхитростной надписью

Уилкинс Микобер".

ГЛАВА L

Мечта мистера Пегготи сбылась

Прошло несколько месяцев после нашего свидания с Мартой на берегу реки. С той поры я ее не видел, но она не раз давала о себе знать мистеру Пегготи. Ревностная ее помощь ни к чему не привела, и, судя по словам мистера Пегготи, я пришел к заключению, что до сих пор не найдено никакой нити, которая помогла бы нам что-нибудь узнать о судьбе Эмили. Признаюсь, я начал отчаиваться в результате наших поисков и все глубже и глубже проникался уверенностью в том, что она умерла.

Но его убеждение оставалось непоколебимым. Насколько мне известно, - а его честное сердце, как мне кажется, было открыто для меня, - он неизменно и благоговейно верил, что найдет ее. Терпение его было неистощимо. И хотя временами я содрогался при мысли о том, в какое он впадет отчаяние, если его вере нанесен будет удар, но она пустила такие глубокие корни в его прекрасной душе и была так чиста, что с каждым днем я все больше его уважал и почитал.

Он был не из тех, кто только надеется, но ничего не делает. Всю свою жизнь он привык действовать, и хорошо знал, что, надеясь на помощь других, он должен вместе с тем помогать себе сам. Я знал, что он отправлялся в Ярмут, если среди ночи ему вдруг начинало казаться, будто в окне старого баркаса почему-либо нет свечи. Я знал, что, вычитав из газет какие-нибудь сведения, которые могли иметь малейшее отношение к Эмили, он брал свою палку и пускался в путь за несколько десятков миль. Когда я передал ему рассказ, известный мне благодаря мисс Дартл, он отправился морем в Неаполь и вернулся назад. Трудные были все эти путешествия, так как он старался тратить как можно меньше денег, сберегая их до той поры, когда найдет Эмили. И все это время я ни разу не слышал от него ни одной жалобы, ни разу не слышал, что он устал или отчаялся.

После нашей женитьбы Дора часто видела его и очень полюбила. И сейчас он перед моими глазами - стоит рядом с ее софой, в руках неказистая шапка, а моя девочка-жена глядит на него голубыми глазами с каким-то боязливым восхищением. А вот он приходит ко мне поболтать вечерком, в сумерки, я увожу его выкурить трубочку, и мы гуляем по саду. И передо мною встает другая картина - его опустевший дом, который мне, ребенку, казался таким уютным по вечерам, когда в очаге пылает огонь, а за окном воет ветер...

В одно из своих вечерних посещений он сообщил, что, выйдя побродить прошлой ночью, встретил недалеко от своего дома Марту; она ждала его и просила ни в коем случае не уезжать из Лондона, покуда он ее снова не повидает.

– Она сказала - почему?
– осведомился я.

– Я ее спросил, но она только сказала, что я ей должен это обещать, и исчезла, - ответил он.

– А она говорила, когда появится снова?

– Нет, мистер Дэви, - промолвил он, задумчиво проводя рукой по лицу. Об этом я ее тоже спросил. Но она ответила, что не может этого сказать.