Чтение онлайн

Аллоэротические аспекты детской сексуальности он открыл любопытным образом: не через ребенка, а через его родителя. Начиная с мая 1893 года, когда Фрейд сделал свое первое заявление об этом Флиссу, до сентября 1897 года, когда он признался в своей ошибке, он придерживался мнения, что существенной причиной истерии является сексуальное совращение невинного младенца со стороны юрослого, чаще всего со стороны его отца; свидетельства аналитического материала казались неоспоримыми. В течение более чем четырех лет он придерживался такой точки зрения, но ему не давала покоя мысль о том, почему эти случаи встречаются так часто. Все это начинало выглядеть так, как если бы многие отцы совершали над своими детьми подобное инцестуозное насилие. Даже хуже того, такие действия являлись обычно перверсными, выбираемыми областями были рот или анус. Фрейд заключил из существования определенных истерических симптомов у его брата и у некоторых из его сестер (не его: nota Ьепё), что подобное поведение можно, таким образом, инкриминировать его собственному отцу; хотя он тут же добавил, что частота подобных происшествий неоднократно вызывала его подозрения. К концу этого периода в его голову начали закрадываться сомнения, но они неоднократно опровергались свежими свидетельствами. Когда, наконец, ему приснился сон о его американской племяннице Гелле, который ему пришлось истолковать как скрывающий сексуальное желание по отношению к его старшей дочери, ему показалось, что он получил личное доказательство правильности своей теории.

Однако четыре месяца спустя Фрейд открыл истину относительно данного вопроса: несмотря на инцестные желания родителей к своим детям и даже на встречающиеся время от времени действия такого рода, то, на что ему должно было обратить внимание, являлось часто встречаемыми инцестуозными желаниями детей по отношению к своим родителям, особенно по отношению к родителю противоположного пола. Другая сторона этой картины была от него полностью скрыта. Два первых месяца его самоанализа приоткрыли ее. Он познавал истинность афоризма Ницше: «Наше собственное Я хорошо от нас скрыто: из всех залежей сокровищ ты выкопаешь свое Я последним».

Даже тогда Фрейд в действительности еще не был готов сформулировать четкую концепцию детской сексуальности. Инцестуозные желания и фантазии являлись более поздними продуктами (вероятно, проявлявшимися в промежутке между восемью — двенадцатью годами), которые отбрасывались назад на экран раннего детства. Они не возникали в раннем детстве. Но в чем Фрейд был уверен в то время, так это в том, что маленькие дети, даже шести- и семимесячные младенцы (!), обладают способностью регистрировать и примитивным образом постигать значение сексуальных актов между их родителями, которых они либо видели, либо подслушали (за этим занятием). Такие переживания приобретали важное значение, лишь когда воспоминание о них оживлялось сексуальными, фантазиями, желаниями или действиями в более поздние годы.

Поэтому нет сомнения в том, что в течение более пяти лет Фрейд рассматривал детей как невинных объектов инцестуозных желаний и лишь постепенно — и, без сомнения, вопреки значительному внутреннему сопротивлению — пришел к осознанию того, что начиная с этих пор носит название детской сексуальности. Долгое время он ограничивал детскую сексуальность более поздним возрастом, считая, что такие сексуальные фантазии являются проекциями более поздних сексуальных переживаний, накладывающихся на более ранние, и только к концу своей жизни предпочел рассматривать первый год младенчества неясной тайной, окутанной смутно постигаемыми возбуждениями, нежели чем активными импульсами и фантазиями.

В свете этих соображений мы можем теперь возвратиться непосредственно к его самоанализу. Самое раннее его начало вполне может быть отнесено к тому историческому событию в июле 1895 года, когда Фрейд впервые полностью проанализировал одно из своих сновидений. В последующие за этим годы он несколько раз сообщал Флиссу оезультаты своего самоанализа. Из их переписки мы узнаём, что ранее проводимый им время от времени самоанализ с июля 1897 года становится регулярной процедурой, преследующей определенную цель.

Естественно возникает вопрос, почему такое решение было принято именно в июле 1897 года. Однако здесь нам снова, вероятно, приходится иметь дело скорее с постепенным усилением давления бессознательных сил, нежели чем с внезапной вспышкой озарения.

В октябре предшествующего года умер отец Фрейда. Благодаря Флисса за слова соболезнования, Фрейд писал: «Каким-то неясным образом, лежащим за пределами обычного сознания, смерть отца очень глубоко на меня повлияла. Я высоко ценил его и всецело понимал. С присущей ему смесью глубокой мудрости и фантастической беспечности он очень много значил для меня в жизни. С его смертью истекло его время, но внутри меня это трагическое событие заново пробудило все мои ранние чувства. Сейчас я ощущаю себя полностью раздавленным».

Фрейд говорил, что именно это переживание привело его к работе над «Толкованием сновидений», которая совпала с первым или с двумя первыми годами его самоанализа. Можно с полным основанием связывать два этих события друг с другом. Во вступлении ко второму изданию, написанному в 1908 году, Фрейд сказал, что до конца осознал причастность к этому смерти его отца лишь после окончания данной книги. «Это само мне открылось как кусок самоанализа, как моя реакция на смерть отца; то есть как реакция на самое важное событие, на самую мучительную потерю в жизни мужчины».

В феврале следующего года Фрейд в одном из писем к Флиссу упоминает об инкриминировании отцу актов совращения, а три месяца спустя его собственное инцестуозное сновидение положило, по его словам, конец его сомнениям относительно истории о совращении. Однако это письмо сопровождала рукопись, в которой он объявлял о враждебности детей, которые позднее стали невротичными, к родителю своего пола — самый первый намек на эдипов комплекс. Две эти точки зрения явно существовали у него одновременно.

В середине апреля Фрейд встречался с Флиссом в Нюрнберге и десять дней спустя послал ему описание своего сновидения вместе с его анализом, который обнаруживал бессознательное негодование и враждебность против Флисса. По всему чувствовалось, что Фрейд находился в состоянии эмоционального смятения, ибо письмо, написанное им четыре дня спустя, содержало следующее: «Мое выздоровление может прийти ко мне лишь через работу в области бессознательного; я не могу справиться со своей болезнью с помощью одних лишь сознательных усилий». Возможно, это первый намек на понимание Фрейдом того, что ему следует предпринять личный психоанализ, хотя потребовалось еще два месяца, прежде чем он пришел к этому решению.

Затем последовал период апатии и «интеллектуального паралича такой интенсивности, какая мне и не снилась». Фрейд описал, как он проходил через невротическую фазу: «Причудливое состояние психики, непонятное сознанию: неясные мысли и замаскированные сомнения, и только редко встречались просветы». Каждая строчка, которую он писал, была для него мучением, а неделю спустя он заявил, что его сопротивление писанию действительно является патологическим; однако вскоре он открыл, что его поводом было воспрепятствовать переписке с Флиссом. Затем следует мучительный отрывок, ранее процитированный нами из его письма от 7 июля, где он говорит о сопротивлениях в глубочайших глубинах его невроза, в который некоторым образом вовлечен Флисс. Однако, добавляет он более бодрым тоном, нечто стоит на грани возникновения. «Мне кажется, я в какой-то куколке, и одному небу известно, что за создание оттуда вылетит».

Вскоре после этого Фрейд присоединился к своей семье в Аусзее и в письме от 14 августа пишет о своем самоанализе, который, по его словам, идет «как никогда трудно». «Но его следует довести до конца; и, более того, он составляет необходимое дополнение к моей (терапевтической) работе». Часть его истерии уже исчезла. Он ясно осознавал, что его собственные сопротивления препятствовали ему в этой работе.

В письмах от 3, 4 и 15 октября Фрейд сообщает детали прогресса своего анализа. Он уже осознал, что его отец был невиновен и что он перенес на него собственные мысли. К нему возвратились воспоминания сексуальных желаний по отношению к матери, порожденные тем случаем, когда он видел ее обнаженной. У нас есть отчет о его детской ревности и ссорах и повторно сделанные открытия относительно его старой няньки, которой он приписывает большинство своих затруднений; вновь обретенное воспоминание о том, как она мыла его в красной воде, в которой до этого вымылась сама, является особенно убеждающей деталью. В последнем из этих писем Фрейд рассказывает о том, как он расспрашивал мать о своем раннем детстве. Таким путем он получил объективное подтверждение истинности своих аналитических находок, а также, например, некоторые сведения относительно своей няньки, которые прояснили существовавшую в его голове путаницу. Фрейд заметил, что его самоанализ обещает дать ему неоценимый материал, если он будет завершен до конца. Фрейд уже открыл в себе страсть к матери и ревность к отцу; он был уверен, что это общечеловеческая характерная черта и что посредством нее можно понять могущественное воздействие легенды об Эдипе. Он даже добавил к этому соответствующую интерпретацию трагедии Гамлета.