Чтение онлайн

– Революция - великое прошлое французов, - сказал Турчанинов и облизнул свои бледнорозовые губы анемичной девушки.

Марина сообщила Самгину, что послезавтра, утром, решено устроить прогулку в Отрадное, - поедет она, Лидия, Всеволод Павлович, приглашают и его. Самгин молча поклонился. Она встала, Турчанинов тоже хотел уйти, но Валентин с неожиданной горячностью начал уговаривать его:

– Город - пустой, смотреть в нем нечего, а вы бы рассказали мне о Париже, - останьтесь! Вина выпьем...

Турчанинов поцеловал руку Марины и остался, а она, выйдя на крыльцо, сказала Самгину, провожавшему ее:

– Забавный какой мальчуган! Ты послушай, что он Валентину наговорит, потом расскажешь мне, смеяться будем. Ну, до свиданья, хмурый человек! Фу, фу жара какая!..

Она ушла. Самгин постоял на крыльце, послушал; из открытого окна доносился торопливый тенорок гостя, но слова звучали невнятно. Идти к Безбедову не хотелось, не идти - было бы невежливо, он закурил и вошел. На него не обратили внимания. Турчанинов сидел спиною к двери, Безбедов боком. Облокотясь о стол, запустив пальцы одной руки в лохматую гриву свою, другой рукой он подкладывал в рот винные ягоды, медленно жевал их, запивая глотками мадеры, и смотрел на Турчанинова с масляной улыбкой на красном лице, а тот, наклонясь к нему, держа стакан в руке, говорил:

– Языческая простота! Я сижу в ресторане, с газетой в руках, против меня за другим столом - очень миленькая девушка. Вдруг она говорит мне: "Вы, кажется, не столько читаете, как любуетесь моими панталонами", - она сидела, положив ногу на ногу...

– Чорт, - пробормотал Безбедов.
– Это называется: без лишних слов!

– О нет, вы - ошибаетесь!
– весело воскликнул Турчанинов.
– Это была не девушка для радости, а студентка Сорбонны, дочь весьма почтенных буржуа, - я потом познакомился с ее братом, офицером.

Безбедов тихонько и удивленно свистнул. Он качался на стуле, гримасничал, хрипел и потел. Было ясно, что ему трудно поддерживать беседу, что он "не имеет вопросов", очень сконфужен этим и ест ягоды для того, чтобы не говорит А Турчанинов увлеченно рассказывал:

– Идут по бульвару мужчина и дама, мужчина заходит в писсуар, и это нисколько не смущает даму, она стоит и ждет.

Безбедов фыркнул.

– Да, по-русски - это смешно и немножко - свинство, но у них - только естественно. Вообще французам совершенно не свойственно лицемерие.

Со двора в окно падали лучи заходящего солнца, и все на столе было как бы покрыто красноватой пылью, а зелень растений на трельяже неприятно почернела. В хрустальной вазе по домашнему печенью ползали мухи.

– Д-да, живут люди, - сипло вздохнул Безбедов.
– А у нас вот то война, то - революция.

– Это ужасно!
– сочувственно откликнулся парижанин.
– И все потому, что не хватает денег. А мадам Муромская говорит, что либералы - против займа во Франции. Но, послушайте, разве это политика? Люди хотят быть нищими... Во Франции революцию делали богатые буржуа, против дворян, которые уже разорились, но держали короля в своих руках, тогда как у вас, то есть у нас, очень трудно понять - кто делает революцию?

Безбедов взмахнул головою и захохотал, хлопая по коленям ладонями, всхрапывая:

– Вот - именно - кто?

Турчанинов подождал, когда Валентин отсмеялся, и сказал как будто уже обиженно:

– Мое мнение: революции всегда делаются богатыми...

– Ясно!
– вскричал Безбедов.

Самгин незаметно вышел из комнаты, озлобленно думая:

"Эта жирная свинья - притворяется! Он прекрасно видит, что юноше приятно поучать его. Он не только сам карикатурен, но делает карикатурным и того, кто становится рядом с ним".

После того, что сказала о Безбедове Марина... Самгин почувствовал, что его антипатия к Безбедову стала острее, но не отталкивала его от голубятника, а как будто привлекала к нему. Это было и неприятно и непонятно.

Через день, утром, он покачивался в плетеной бричке по дороге в Отрадное. Еще роса блестела на травах, но было уже душно; из-под ног пары толстых, пегих лошадей взлетала теплая, едкая пыль, крепкий запах лошадиного пота смешивался с пьяным запахом сена и отравлял тяжелой дремотой. По сторонам проселочной дороги, на полях, на огородах шевелились мужики и бабы; вдали, в мареве, колебалось наивное кружево Монастырской рощи. Бричка была неудобная, на жестких рессорах,

Самгина неприятно встряхивало, он не выспался и был недоволен тем, что пришлось ехать одному, - его место в коляске Марины занял Безбедов. За кучера сидел на козлах бородатый, страховидный дворник Марины и почти непрерывно беседовал с лошадьми, - голос у него был горловой, в словах звучало что-то похожее на холодный, сухой свист осеннего ветра. И при этом - неестественно красное лицо, точно со лба, щек содрана кожа. Густая, темная борода кажется наклеенной. Еще в городе, садясь в бричку, Самгин подумал:

"Какое свирепое лицо".

А выехав за город - спросил:

– Вы откуда родом?

– Из Гурьева. Есть такой городок на Урал-реке. Раньше - Яицком звался.

– Казак?

– Казак. Только давно отбился от войска.

– Почему?

– Да... так, не полюбилось.

Спрашивать еще о чем-нибудь Самгин не захотел, а казак, помолчав, пробормотал:

– Оно, конешно, что ни люби - все промежду пальцев. Не ухватишь.

"Это я слышал или читал", - подумал Самгин, и его ударила скука: этот день, зной, поля, дорога, лошади, кучер и все, все вокруг он многократно видел, все это сотни раз изображено литераторами, живописцами. В стороне от дороги дымился огромный стог сена, серый пепел сыпался с него, на секунду вспыхивали, судорожно извиваясь, золотисто-красненькие червячки, отовсюду из черно-серого холма выбивались курчавые, синие струйки дыма, а над стогом дым стоял беловатым облаком.

– Подожгли?
– спросил Самгин.

– Обязательно подожгли.

– Что, в прошлом году сильно бунтовали здесь? Казак ответил не сразу:

– Тут мужик богатый, бунтовать некому. Самгин усмехнулся, вспомнив слова Турчанинова:

"Все - было, все - сказано". И всегда будет жить на земле человек, которому тяжело и скучно среди бесконечных повторений одного и того же. Мысль о трагической позиции этого человека заключала в себе столько же печали, сколько гордости, и Самгин подумал, что, вероятно, Марине эта гордость знакома. Было уже около полудня, зной становился тяжелее, пыль горячей, на востоке клубились темные тучи, напоминая горящий стог сена.

– Вот и Отрадное видать, - сказал кучер, показывая кнутовищем вдаль, на холм: там, прижимаясь к небольшой березовой роще, возвышался желтый дом с колоннами, - таких домов Самгин видел не менее десятка вокруг Москвы, о десятках таких домов читал.

Через четверть часа потные лошади поднялись по дороге, размытой дождями, на пригорок, в теплую тень березовой аллеи, потом остановились у крыльца новенького, украшенного резьбой, деревянного домика в один этаж. Над крыльцом дугою изгибалась большая, затейливая вывеска, - на белом поле красной и синей краской были изображены: мужик в странной позе - он стоял на одной ноге, вытянув другую вместе с рукой над хомутом, за хомутом - два цепа; за ними - большой молоток; дальше - что-то непонятное и - девица с парнем; пожимая друг другу руки, они целовались. Под фигурами маленькие буквы говорили: "Контора", и Самгин догадался, что фигуры тоже изображают буквы.